Так произошло то, что призыв, обращенный к народам, доселе не сумевшим благодаря исторической бесцветности и незначительности своих земных уделов наполнить занятые ими места под солнцем какими-то формами государственно-политического и культурного творчества, воспринят был с таким неистовым восторгом как ободрительный оклик долгожданного спасителя потомками и эпигонами народа, единственного среди народов Земли по значительности, разнообразию, долготе и трагичности своих земных судеб, но не обладающего в наше время никакой самостоятельно и в тесных пределах национальной исключительности освоенной областью как вместилищем и объектом национального культурно-политического творчества.

С точки зрения историко-мистического постижения и истолкования земного пути еврейства не может не представляться чем-то поразительным тот факт, что одновременно с торжеством атомистско-самоопределенческого принципа в Средней и Восточной Европе, много веков являвшихся географическим местоутверждением основного этнографического массива еврейского народа и исходным пунктом его тяги на просторы Евразии, — произошло признание со стороны великих держав, и прежде всего Англии, прав евреев на государственно-политическое освоение Св. Земли. Даже среди явлений сложившейся для еврейства исторической обстановки, со всей ее болезненной сложностью и перегруженностью отношениями с самыми разнообразными народами и культурно-историческими мирами, есть мало таких, которые доказывали бы неуклонный распад и умаление его религиозно-мессианских энергий, все возрастающее поглощение их мутными волнами воинствующего безбожия и материалистической пошлости в большей мере, чем дружный отклик сионистских слоев еврейской периферии на призыв в Землю Обетованную, возвещенный с высот лондонского Сити, как некоего нового Синая. С этом отклике сказалась вся глубина жажды огромной части этой периферии продать, без оглядок и раздумья, свое религиозно-историческое призвание среди народов земли, сознание и ценение которого живо еще в сознании народных масс, за чечевичную похлебку «правоохраненного убежища» на древней земле «Палестины», в гордом одиночестве и… в безопасности от погромов. В этой страсти к материальному овладению и утилизации своего древнего исторического наследия, идея которого воспринимается в терминах обмирщено-политических и даже чуть ли не частноправовых и собственнических, сказалось полное иссякновение живых источников религиозно-исторического опыта, подмен некоторой истинной, идеальной и вечной сущности ее материальной и тленной оболочкой.

Одним из поразительнейших симптомов современного вульгарно-демократического опошления христианского Запада и утраты им живого исторического чутья можно считать тот факт, что европейская философско-политическая мысль доныне воспринимает как один из всего только второстепенных результатов Великой войны переход Св. Земли под управление одной из христианских держав после непрерывного с 1244 года мусульманского владычества, так долго и безуспешно оспаривавшегося некогда этим же самым Западом в ряде вековых, героических и бесплодных усилий. Вожакам сионизма приходится для достижения своих заветных целей — политического овладения Св. Землей — широко использовать факт безнадежного падения христианского религиозного чувства в среде распыленных человеческих толп огромных городов Запада и тех профессиональных демократических политиков, за которыми послушно бредут эти толпы. Возрождение христианства на католическом и протестантском Западе из его нынешнего упадка означало бы похороны сионистской утопии, и если бы истинные упования, интересы и нужды еврейского народа были в согласии с выдумками сионистских вожаков — как они сами это без околичностей утверждают, — то положение получилось бы в высшей степени странное и соблазнительное, но не лишенное, впрочем, большой доли трагической парадоксальности: народ, принесший миру идею живого, единого и личного Бога, должен был бы этого самого Бога молить о том, чтобы огромные человеческие массы могущественнейших государств нашего времени подольше оставались в их современном помутнении и потемнении постижения Его и знания о Нем.

Для всякого наблюдателя сионистского движения естественно желание уловить в его идеологии, столь тесно связывающей себя с грядущими судьбами народа Израильского, издревле богосвидетеля перед лицом народов Земли, некую религиозно-мистическую устремленность, именно здесь, казалось бы, столь уместную. И вот такому наблюдателю приходится поразиться тем, что, несмотря на иногда прорывающееся некоторое подобие внешнего благочестия, связанного главным образом с эмоциями, питаемыми богослужебным употреблением древнееврейского языка, столь ревностно и теплично-тщательно культивируемого сионистами в качестве языка житейски-обиходного (в чем сионистские устремления отнюдь не вызывают подражания в широких народных массах), — в идеологическом и практическом обиходе сионизма такая религиозно-мистическая устремленность тщательно и не без гордости устраняется. Официальный сионизм ревниво оберегает как величайшую ценность, как свое оправдание перед миром те светские и религиозно-индифферентистские стороны движения, которые сближают его с другими национально-самоопределенческими движениями народов Средней Европы и пограничных с СССР стран, добившихся самостоятельности или уповательно на нее рассчитывающих. Ради получения соответствующей аттестации со стороны демократических и самоопределенческих вожаков сионисты с гордостью подчеркивают земной, реалистически-утилитарный и даже банальный[4] характер поставленных себе задач, свою свободу от клерикальных суеверий и религиозных предрассудков и абсолютную вмещаемость своей идеи в пределы общераспространенных демократических схем и общих мест.

В сионизме так же, хотя и в менее ясных и ощутимых формах, сказались завороженность еврейской периферии призраком земной силы и царствия мира сего, как и в могущественности того политического инстинкта, который в России гнал и доныне гонит толпы еврейской интеллигенции в ряды радикально-социалистических партий во имя утопического переустройства общества и уничтожения государственно-исторической организации национально-культурной жизни.

Наше сближение идеалов и заданий этих двух могущественнейших течений в среде современной еврейской периферии, как будто пренебрегающее разницей их конечных целей, применяемых ими средств и политически-бытовых обликов, может показаться искусственным и натянутым для тех наблюдателей совершающихся в России, и в частности среди русского еврейства, процессов, которые склонны придавать слишком большое значение факту свирепой нетерпимости, с которой воинствующий коммунизм расправляется с сионистскими «буржуазными» организациями, и суровых репрессий по отношению к последним со стороны советской власти. С этой точки зрения уместно будет остановиться на факте проявляемого зарубежными кругами русско-еврейских сионистов отношения к советской власти для характеристики которого мало будет определить его как благожелательный нейтралитет, и это несмотря на там что сам сионизм афиширует себя как партию, стоящ твердо и незыблемо на чистейших и классических начал демократии и народоправства (впрочем, мы одинаково далеки от мысли приписать особую непримиримость по отношению к коммунизму и европейской демократии). Для всякого, кто знает, с какой болезненной щепетильностью относится еврейский интеллигент ко всякому преследовании под которое, хотя бы чисто персонально, подпадает его с племенник, не может не казаться поразительным, не вмещающимся в пределы рационалистических объяснений, тот факт, что положительно ни один рядовой сионист не относится абсолютно отрицательно к конкретному содержан большевистской социально-политической теории и практики и никогда не идет дальше чисто словесной и туманной) «беспристрастной критики» — этого давно усвоенного периферийным евреем легкого и удобного общественного амплуа. Даже больше того — огромная часть сионистов, даже помимо тех, которые входят в состав официально-социалистического крыла движения, в числе прочих благ, имеющих произойти от овладения «правоохраненной» Палестиной, в мечтаниях своих представляют себе будущую жизнь в ней в тонах устаревших, дореволюционных коммунистических идиллий. Свое участие в «буржуазной» сионистской организации рассматривается ими как некоторая передышка, в смысле почти ленинском, на пути к конечному и полному благу не только национальному, но заодно и социальному. Националистическая окраска движения здесь представляется некоей не особенно красивой и почетной мимикрией, печальной необходимостью в век устарелого и антипрогрессивного национализма. Только бы дорваться до вожделенного убежища, а там можно себе позволить роскошь самого безудержного «интернационализма» — с арабами, англичанами, турками — кто под руку попадется. Казалось бы, этим делом в настоящее время с большим удобством можно заняться и на старых местах — в СССР или лимитрофах. Но там нельзя, там грозит растворение в окружающей национальной стихии, а трусливая боязнь перед таким растворением составляет основной тон всей националистической гаммы периферийного еврея.