Остановимся на этих явлениях и постараемся отдать себе отчет об их действии на умы еврейской интеллигенции и произвести посильную оценку связанных с ними упований и устремлений, возникших в ее среде.
Уничтожение централизованных империй средней Европы, проникнутых духом абсолютизма и милитаризма, имело для среднеевропейского и тем косвенно для восточного еврейства не одно только то значение, что с гибелью существовавшего здесь уклада пали последние и уже довольно призрачные остатки ограничительных законодательств о евреях. Гораздо важнее оказалось тут то обстоятельство, что потрясена была в корне идея объединяющей и умиротворяющей народы монархии Божией Милостью, — идея, столь чуждая и противная, прежде всего, лжерелигиозной природе периферийного еврея[2]. Предупреждая изложение и останавливаясь здесь на соображениях, более уместных среди размышлений о революции русской, скажем тут же, что именно некое лжерелигиозное начало выражается, по нашему глубокому убеждению, в огульно отрицательном отношении к монархии не только в ее историческом проявлении, но и в ее умопостигаемой сущности со стороны периферийного еврея. Элементарное, грубое и ничем не просветленное понятие о всепоедающей ревности Иеговы, воспринятое им в числе немногих других вещей из всего великого наследия Ветхого Завета как некое смутное, но неистребимое ощущение, бережно проносится на протяжении всего пути периферийного еврея через толщу окружающей его иноверной стихии, — пути, на котором он уже давно растерял все истинные, высочайшие религиозные ценности, унаследованные от своего основного религиозно-культурного и национального массива. И потому некрасивое чувство национальной исключительности, в большей или меньшей степени свойственное, к сожалению, всем слоям еврейского народа, — в его водительствующей периферии, насквозь проникнутой скептицизмом и безбожием и вдобавок существенно интернационалистической, отнюдь не ослаблено. Даже наоборот, в периферийной среде эта национальная исключительность проявляется не только как противоположение себя окружающей инонародной стихии, но и как идолопоклонническое утверждение материального бытия еврейского народа, как некоей абсолютной и никакой критике не подлежащей самоценности, совершенно независимой от возможного провиденциального значения и миссии еврейства, мысль о которой чужда и не нужна периферийному интеллигенту. И поэтому именно здесь, в чудом уцелевшей, бесплодной и безблагодатной, почти языческой идее о всепоедающей ревности и нетерпимости Иеговы, скрыты корни нетерпимого и неприемлющего отношения периферийного еврея к идее монархии, возглавляемой властью, притязающей на божественное происхождение и утверждающей свое бытие на основаниях, выходящих за планы земных отношений, земных ценностей и полезностей.
Падение монархического начала в средней Европе, с ее если не многочисленным, то, во всяком случае, исчисляющимися в миллионах еврейским населением, привело к торжеству на развалинах центральных империй начал республиканско-демократических, существенно соединенных с доктриной о государстве как о реальности порядка социально-правового, генетически, онтологически и морально не выходящем из сферы чисто утилитарной и практической и не могущем иметь притязания на значение и ценность в смысле религиозно-мистическом и метаисторическом. Оно освободило умы еврейской периферии от нравственного противоречия, тяготевшего над нею, как некий кошмар, от самого зарождения этой периферии в конце «просветительского» XVIII-го столетия (надо, впрочем, оговориться, что понятие периферии, заимствованное нами из области отношений восточно-европейских и евразийских, едва ли приложимо в настоящее время к отношениям в Средней и Западной Европе, где о существовании противополагаемого периферии основного этнического и бытового массива уже в настоящее время не приходится говорить). Отсюда безусловно положительная оценка нового порядка вещей в Германии, Австрии, Чехословакии и даже в Венгрии и Румынии, где скрыто или открыто сохранился монархический принцип, со стороны общественного мнения еврейских верхов Срединной Европы и даже попавших в нее периферийных евреев из прилегающих областей Евразии.
Замечательно здесь то, что как раз в данном случае приобретения евреев в области публично-правовой оказались более чем скромными, иногда ничтожными (Румыния) или даже отрицательными (Венгрия). Тем не менее ни крушение коммунистического режима в Венгрии, участие в котором тамошней еврейской интеллигенции достигало размеров, еще гораздо более компрометирующих, чем в России, ни по следующие бичи и скорпионы белого террора, в значительной степени обрушившегося на еврейское население уже просто как таковое, ни искалеченное существование тысяч еврейских интеллигентов, вынужденных приспособиться к совершенно новым условиям существования и переучиваться новым языкам, не затмили светлого ореола среднеевропейской революции в глазах еврейской интеллигенции. Посторонний наблюдатель не услышит из уст среднеевропейского студента или универсанта-еврея тех жалоб на кругу и неожиданную ломку существования, какие приходилось нам слышать из уст простых, малограмотных евреев откуда-нибудь из Буковины, Галиции или Трансильвании[3]. Здесь опять-таки сказалась эта удивительная способность периферийного интеллигента, присущая, кажется, исключительно ему одному, как своеобразному культурно-этическому типу: это — поистине изумительный, выходящий за пределы рациональных объяснений феномен самопожертвования ради зла, зла реального и несомненного, но воспринимаемого как добро его болезненным сознанием, находящимся в плену у бездушного, утилитарно-рационалистического начала этого детища искаженной соблазнами лжерелигиозной эсхатологии. К этой поразительной черте периферийной характерологии уместно будет еще вернуться позже, в связи с еврейско-интеллигентскими оценками событий и смысла русской революции.
Но есть еще одна сторона среднеевропейского переворота, вызывающая еще более неистовый восторг среди еврейских интеллигентов, как местных, так и их единоверцев российского происхождения, попавших в Среднюю Европу в результате русской катастрофы и эмиграции из России, в составе как советского ее ядра, так и территорий, захваченных соседними государствами.
Идейным возбудителем и поводом для среднеевропейской революции послужило, как известно, опубликование пресловутых «пунктов» о демократическом самоопределении народов, выношенных в голове недалекого американского юриста, в конце войны оказавшегося по капризу судьбы вознесенным на небывалую высоту нравственного и политического авторитета, подкрепленного колоссальными материальными и военно-техническими ресурсами Америки. «Пункты» эти оказались неожиданным и поэтому тем более лакомым идейным подарком именно для еврейской интеллигенции тем, что провозгласили безусловное право всякой национальности на самостоятельное государственное существование в силу одного факта физического обитания в относительном численном большинстве на известной территории. Вопросы о фактическом, культурно-историческом освоении «большинственной» национальностью территории, составляющей предмет ее притязаний, о размерах значительности исторического прошлого ее и о количестве жертв и усилий, принесенных ею на алтарь освобождения, — все это попросту не вошло в поле зрения упрощенных вульгарно-демократических умов вершителей европейских судеб. И вот периферийному еврейскому интеллигенту демократические пункты принесли освящение и мировой авторитет его выношенному в гетто старинных европейских городов началу нетерпимой национальной исключительности и идолопоклоннического отношения к национальности как таковой, самой из себя почерпающей свою значимость и святость, вне и даже вопреки всякому отношению к высшим и последним смыслам ее вселенско-исторического призвания. Древнее жгучее ощущение и жуткой, и благодатной! близости к Господу, донесенное человечеству ветхим Израилем и в потрясающих стихах его пророков, и в сверхчеловечески высоконапряженном героическом мифе его о себе самом, о своем богоборчестве и богообретении, и в вещей мудрости первопреданий о предземных и предвечных судьбах человека в творении, — уже давно истерлось в охолощенной душе периферийного еврея. Его утилитарно-материалистический дух подсунул для поклонения его по-человечески религиозно алкающей и взыскующей природе голый, хотя и граничащий с чудесным факт существования еврейства — для него факт κατεξοxηv физический, не просветленный никакой попыткой религиозно-метафизического осмысления и истолкования.
