Если бы эти двое были связаны вместе Ну, сейчас, вероятно, нет никаких шансов на это. Но если Эгиант был в Дирдуне, а Драк должен был ему наследовать

Стиль Алого Рассвета мог сокрушить Стиль Стального Пера. Вероятно, это бы и произошло, если бы не этот парень.

Эйтон несколько долгих секунд смотрел Псу-призраку в глаза. Затем он вздохнул, поворачиваясь лицом к Эгианту.

— .Нет.

И тут Эйтон убежал так быстро, как только могли нести его ноги и юношу.

Лукреция наблюдала, наполовину в страхе, наполовину в ужасе, наполовину в восхищении, как странное существо, вызванное Душевным Навыком Пса-призрака, сражалось с Герроарком Чаром вничью. Частично дело было в его оружии, которое было невероятно мощным, но частично — в изобретательности и обманчиво сильном теле.

Все больше и больше смысла высасывалось из Лукреции, так что она была вынуждена начать жертвовать частями себя. Эмоции кружились, и одну за другой она отдавала их. Ненависть к Герроарку. Нетерпение, чтобы это закончилось. Свой смертельный страх перед тем, чем это закончится

Удары между двумя бойцами разрушали здания, но их гостиница просто дрожала, защищенная странным каменным человеком.

В постели зашевелился Шал, и Лукреция тут же сосредоточилась. В настоящее время в ее теле оставалось три эмоции, и одна из них вспыхнула, став неудержимой, всепоглощающей. С трудом поднявшись на ноги, Лукреция поковыляла к его кровати.

По мере того как ее другие эмоции иссякали, а Лукреция хотела сохранить свою личность, поговорить с Шалом, она скормила свое любопытство по поводу Пса-призрака в разлом. Это была широкая и сильная эмоция, поскольку этот парень продолжал ее мистифицировать и ничего для нее не сделает. Прямо сейчас поддержание других вещей было важнее.

Шал открыл глаза, моргнул, а затем сел. Затем он покачал головой, и его глаза сфокусировались, осматривая комнату. Снова гостиницу тряхнуло.

Их глаза встретились, и Лукреция улыбнулась. Она слышала яростный рев Герроарка снаружи и глубокое громыхание каменного человека, которое могло быть смешком. В маленькой комнате никто не говорил несколько долгих секунд.

Затем Шал сказал:

— .Вот почему. Почему это было так странно. Почему они хотели, чтобы я потерял честь Стиля Копья-Фантома, чтобы мою кожу нельзя было покрасить в этот цвет.

Улыбаясь, Лукреция потянулась и оттянула рукав, обнажив руку. Ее кожа была тонкой и полупрозрачной, и сквозь нее можно было увидеть несколько толстых синих вен, несущих ее кровь.

Но Шал все еще говорил.

— Даже когда Пронто был поглощен этим проклятым копьем, пристрастившись к безумному Пожиранию, отдавая свою личность Меня тоже отправили прочь. Аэмонту долгое время было невыносимо видеть кого-либо из нас. Если бы он мог он бы остался но мы оба напоминали ему о его неудачах. Пронто — о недостатке сил Аэмонта. А я

Шал замолчал на несколько вздохов, а затем сказал:

— Но я все еще чувствую, что он любил меня.

Ее любопытство иссякло, и Лукреции пришлось выбирать, какие эмоции кормить сейчас. После короткого колебания она последовала своему инстинкту и скормила ему эмоцию, которая так долго ею двигала: страх смерти. Эмоция, которая сделала ее Вечной Ведьмой, убегающей от своей гибели.

Лукреция видела, как ее родители были убиты Бедствием, и ненавидела это. Ненавидела, какими хрупкими они были, как легко их убить. Как мир так окончательно покончит с чем-то. Поэтому она боролась, и старалась, и царапалась, и рвалась, чтобы найти способ жить. Найти способы сломать Систему и избежать смерти.

Теперь Пёс-призрак был зацепкой, но

Лукреция решила скормить этот страх смерти голодному сифону, поддерживая каменного человека, игнорируя тот факт, что это основа, на которой она так долго жила. Она просто смотрела на Шала светлыми глазами, ожидая.

Он открыл рот и спросил:

— Итак ты из другого мира? Мира, противоположного нашему на передовой?

Лукреция кивнула и заговорила, привлекая его внимание обратно, каким-то образом наслаждаясь этой горько-сладкой правдой.

— .Аэмонт избегал тебя, потому что ты напоминал ему о чем-то, что противоречило самой причине его жизни, его тяжелой работе. Ты был символом, который тривиализировал это.

Снова гостиницу тряхнуло, на этот раз сильнее, так как борьба снаружи, казалось, достигла своего заключительного этапа. Тем не менее, Лукреция ничего не сделала, чтобы помешать себе быть высосанной, поглощенной.

Шал закрыл глаза, вздыхая.

— Потому что третьим и последним подарком, который Лукреция сделала Аэмонту был сын.

Глаза Лукреции сморщились в уголках, когда она кивнула. Больше ее не беспокоило то, что ее поглощают, потому что этой эмоции страха больше не было. Теперь она начала кормить самую большую, последнюю, самую запутанную эмоцию, которая была в ее сердце, в разлом: материнскую любовь к своему сыну.

— Значит, я наполовину

Но глаза Лукреции ожесточились, потому что, хотя страх и заставлял ее совершать ужасные вещи, материнская любовь брала еще меньше пленных и была гораздо более активной в том, чтобы получить то, что она хотела.

Теперь, когда она была уверена, что он знает, она хотела проводить с ним больше времени, медленно сближаясь с ним, чтобы узнать его. Кроме того, вызванная ею кома, наконец, избавила Шала от знака, оставленного Аэмонтом, сдерживающего его силу и воспоминания. Было ли это уничтожено или поглощено, Лукреции было все равно, потому что теперь Шал был исключительно ее.

Но это потом. А пока

Удерживая душу Дианы и голову Йети, Лукреция бросилась в Душевный Навык, прежде чем он смог поглотить ее. Ей нужны были ресурсы, потому что теперь она не могла избежать его притяжения. Но она могла поставить себя в положение, обладающее властью.

Потому что только тогда она сможет вырваться.

Глава 286

— Да пошел ты в задницу, ублюдок! Уйди с дороги! — взревела Хелен, пробиваясь сквозь огромную толпу. После того, как Эйтон ушел с Гончей Тенью на поводу, и эта проекция последовала за ним, разрушив десятиметровый участок трибун, толпа вокруг нее взбунтовалась, разбегаясь из арены.

Глупо, подумала Хелен, потому что именно в этом направлении и шёл бой.

Судьи действительно не понимали, что происходит, и изо всех сил пытались контролировать самые жестокие беспорядки, чтобы защитить людей, но без применения силы они мало что могли сделать. Людям оставалось только бунтовать.

Мужской локоть врезался в бок Хелен, и ее глаза сузились. Взмахнув рукой, она отбросила его в сторону, разница в их характеристиках была очевидна. Она закончила играть в хорошие манеры.

Шагая вперед, отталкивая крупных мужчин с дороги и стараясь не навредить детям или женщинам, Хелен быстро продвигалась вперед. Очень быстро она прошла достаточно далеко сквозь толпу, чтобы оказаться подальше от арены и иметь возможность подпрыгнуть и забраться на крыши близлежащих зданий.

Люди, которые держались рядом с Хелен, используя ее, чтобы как можно быстрее выбраться с арены, были разочарованы, но Хелен просто посмотрела на них, прежде чем переключить свое внимание на другое. Ее мать и Икаас, вероятно, были с тем олухом, который пытался соблазнить Икаас, так что они, вероятно, в безопасности. А тем временем

Снова ударная волна силы, казалось, сравняла с землей небольшое здание, поскольку Эйтон продолжал отступать с Гончей Тенью на поводу. Черт Чертов черт.

Она начала бежать по крыше, бросившись за ними в погоню. От нее не будет никакой пользы, и она не сможет замедлить проекцию Понтифика, но Она не могла просто сидеть здесь и ничего не делать. Особенно потому, что

Что, если этот человек убьет Рандидли?

Эта мысль поразила ее так сильно, что Хелен споткнулась на ходу, ударилась о край крыши и упала в переулок. В ту долю секунды леденящей пустоты она ничего не могла сделать. Она просто беспомощно падала. Но когда она падала, ее инстинкты сработали, и она перевернулась, приземлившись на ноги.