Нет ли и в первых и во вторых чрезмерных обобщениях стремления уйти от ответственности за воспитание, умыть руки? Если действительно все плохи, тогда ничего нельзя сделать, тогда каждый из нас ни при чем. И точно так же, если все дети хороши, а все юноши — орлы, тогда чего же и беспокоиться?

Только на расстоянии, только для равнодушных дети, молодежь, все — на одно лицо. Вблизи, когда мы внимательны и заинтересованы, они все — разные. Одни из них — трудные. Их сравнительно немного, но они нам очень досаждают, они бросаются в глаза дурным поведением, неуважительным отношением к окружающим и окружающему. Другие, — их несравненно больше, — любознательные, ищущие, благородные. Бывает и так, что один и тот же подросток в течение дня бывает и плохим и хорошим.

Но что если нам поговорить также о том, каковы некоторые взрослые? В самом деле, очень многое в поведении ребенка, во всей его судьбе, зависит от того, каков взрослый, который находится с ним, ребенком, рядом. Как много зависит от этого человека — отца, матери, соседа, знакомого!..

Ребенок никогда не живет сам по себе.

Он всегда в чьих-то руках — добрых или злых, умных или глупых, ласковых или равнодушных, сильных или слабых.

Я часто слышу такие разговоры:

— Надо всегда и во всех случаях поддерживать авторитет родителей… Вот дети слышали радиопередачу для родителей, в которой говорили об ошибках взрослых… Какой ужас!..

Ужасны ошибки, прежде всего они. И всё, что может помочь взрослым, родителям, избавиться от ошибок, — только на пользу, только укрепит их авторитет.

Как тут не вспомнить слова Добролюбова: «…не лучше ли с самых первых лет приучать ребенка к разумному рассуждению, чтобы он как можно скорее приобрел умение и силы не следовать нашим приказаниям, когда мы приказываем дурно?».

Думаю, что это сказано и хорошо и точно.

Разве слова Добролюбова являются покушением на родительский авторитет, на авторитет старших? Разве в них содержится призыв к детскому непослушанию? Нет, здесь другой призыв — призыв не приказывать детям дурно, не пользоваться своей — родительской властью во вред воспитанию нового человека.

Взрослые должны стараться быть всегда на высоте положения.

Вот мы огорчаемся, что среди молодежи иногда еще встречаются лодыри, бездельники, тунеядцы. Мы называем их по именам, называем и их родителей. Да, в этих случаях, как правило, не трудно установить, что причина зла, его истоки, кроются в неразумном семейном воспитании. Так не следует ли подчас нашим общественным силам более резко вмешиваться в семейное воспитание, решительнее рвать в этих случаях замкнутый круг эгоизма и заблуждений? И нужно ли бояться говорить об этом?

Взрослая девушка, ученица десятого класса (я знаю такой случай), когда с ней случилась большая личная беда, пришла за советом, за помощью к учителю. Но она не пришла ни к отцу, ни к матери; никак, несмотря на уговоры учителя, не могла решиться на откровенный разговор с ними. «Нет и нет, — говорила она, — не могу! Они всё равно не поймут. Они не понимают ни меня, ни моей жизни. Мы очень далеки друг от друга».

Оказывается, что взрослые, даже самые близкие, не всё знают и не всё понимают, когда речь идет об их детях. Всё как будто шло в этой семье благополучно; старшая дочь хорошо учится, послушна. Взрослые уверены в своем авторитете, потому что они могут прикрикнуть, одернуть, высмеять, пригрозить, и это не вызывает внешне никакого сопротивления. И вдруг что-то случается. У дочери беда. Она почему-то не может, не хочет поговорить об этом с матерью. Они — далекие друг другу люди. Как же это так? Не стоит ли над этим призадуматься?

— Научите меня, — говорит мать автору педагогической книги, — как сделать так, чтобы дети меня слушали.

В некоторых случаях надо набраться решимости и сказать:

— Начните с себя. Найдите время и подумайте о собственной жизни, насколько она хороша и правильна, подумайте о своих отношениях с людьми, с детьми. Подумайте обо всем, что делает вас сильной или слабой в глазах детей.

Мы, взрослые, иногда с душевной болью говорим о «трудных» детях. Ответственность семьи и школы за их воспитание не снимает ответственности с самих детей. И правильно. Надо с самого раннего детства приручать человека отвечать за свои поступки, понимать, что хорошо и что плохо.

Но как часто за спиной трудного ребенка стоят трудные родители. И как здесь не вспомнить и эти слова А. С. Макаренко:

«Авторитет должен заключаться в самих родителях… Его корни находятся всегда в одном месте: в поведении родителей, включая сюда все отделы поведения, иначе говоря, всю отцовскую и материнскую жизнь — работу, мысль, привычки, чувства, стремления».

И еще:

«А между тем приходится иногда встречать таких родителей, которые считают, что нужно найти какой-то хитрейший рецепт воспитания детей, и дело будет сделано. По их мнению, если этот рецепт дать в руки самому заядлому лежебоке, он при помощи рецепта воспитает трудолюбивого человека; если его дать мошеннику, рецепт поможет воспитать честного гражданина, а в руках враля он тоже сделает чудо, и ребенок вырастет правдивым.

Таких чудес не бывает. Никакие рецепты не помогут, если в самой личности воспитателя есть большие недостатки».

Если Любишь ребенка, если ему хочешь добра, не следует ли помнить, что он всегда рядом с тобой, что он смотрит на тебя… Не только мы составляем для себя определенное мнение о детях, но и они составляют для себя определенное мнение о нас. Да, это так. И мы не можем им запретить это. Не в состоянии.

ОПЫТ

— Нет, — сказала мать, — я не пойду на конференцию по обмену опытом семейного воспитания.

— Почему так? — спросил директор школы.

— Я не очень-то верю в возможность распространения такого опыта. Одна семья не похожа на другую. Одно дело передача опыта на заводе, в цехе, где все станки одинаковы и условия в общем одинаковые. А опыт семьи…

Всё же директор настоял, и она пришла на родительскую конференцию. Прослушав очень хорошо, очень убедительно изложенный опыт воспитания в семье, которую педагоги единодушно считали примерной, она сказала:

— Нет, мне это не подходит.

— Почему?

— У нас двор другой.

— Но ведь она о дворе ничего не говорила.

— Всё равно, всё имеет значение: и сколько детей, и как родители любят друг друга, и жилая площадь, и кто соседи, и двор какой, и какая зарплата, и какое здоровье… Вот если бы заодно с опытом можно бы получить и жилплощадь, и характер хороший, и, главное, еще и детей хороших, тогда бы я и со своим опытом обошлась, с собственным…

— Но ведь мать, у которой такие хорошие дети, живет в одной комнате.

— Слышала.

— Ведь она одинокая.

— Вот видите, значит, она не может избаловать своих детей.

— Ну и ну, — сказал директор школы, — как это у вас любопытно получается. У вас и квартира лучше, и семья полная, и заработок больше, вы нигде не работаете, можете много времени отдавать детям, и всё же ваши дети, по вашим же словам, непослушны, эгоистичны… Они и учатся хуже, чем сын этой счастливой матери… И вы ничего не поняли из того, о чем она говорила на родительской конференции?

— Нет, почему же? Поняла! Главное поняла, — грустно сказала собеседница директора школы: — у ее детей мать лучше. Это я поняла!..

— О, у вас дело пойдет на лад, — сказал директор.

О чем же рассказывала мать, делившаяся своим опытом на родительской конференции?

Трудно было уговорить Екатерину Григорьевну выступить. Она, конечно, была рада тому, что учителя так хорошо отзываются о ее детях. Но она не была уверена, что сумеет раскрыть свой материнский опыт. Сама она в школе училась всего пять лет и по некоторым обстоятельствам выбыла из нее. Она очень рано потеряла родителей, воспитывалась у дальней родственницы и с детских лет старалась оправдать свой хлеб. Так она и сказала — оправдать свой хлеб! А настоящего образования она получить так и не успела.