И вот однажды Наташа грубо потребовала у этой старенькой гардеробщицы свое пальто. Наташа торопилась. А старушка несколько задержалась.

— Ну скорее, что ли! — прикрикнула на нее восьмиклассница.

— А где же, Наташа, твое слово «пожалуйста»? — спросила нянечка, знавшая всех учеников по имени еще с первого класса.

Последовал ответ:

— Я это слово «пожалуйста» знаю, но оно не для вас…

— Почему же оно не для меня? — внешне спокойно спросила нянечка. — Чем же я отличаюсь, Наташа, от других людей, чем я хуже их, или тебя, к примеру?…

Как всё получилось нехорошо…

Сама Наташа почувствовала, что нехорошо получилось, стыдно.

Но не просить же извинения.

Так она подумала, Наташа. Она не привыкла признавать себя виноватой.

И она ушла.

Какая же она, эта восьмиклассница?

Наташа — единственная дочь. Мать говорит о ней: «Это вся моя семья». Отца нет, он умер, когда Наташа' была еще совсем маленькой. Вся тяжесть воспитания, вся тяжесть материальных забот легла на плечи матери. Она никогда не жалела себя и делала для дочери всё. Как много ни приходилось работать, мать всегда находила время для того, чтобы избавить Наташу от всяких забот.

Мать находилась в услужении у дочери. Дочь, сама того не замечая, стала помыкать матерью.

И, опять же незаметно для самой себя, Наташа пришла к убеждению, что имеет право на чужую заботу, чужое внимание, не рождавшие в ней никаких ответных чувств к людям. Они, старшие, обязаны!

В обращении с людьми у нее всё чаще стали прорываться нетерпимость, грубость. В школе это замечали, но не придавали особого значения странным отношениям Наташи с подругами, нянечками и даже с учителями. Только случай с гардеробщицей как-то насторожил. Откуда это? Откуда барские замашки у дочери работницы?

Вспомним разговор с родителями, который привел в своем выступлении перед читателями А. С. Макаренко:

— «Мы оба члены партии, общественники, я — инженер, она — педагог, и у нас был хороший сын, а теперь ничего с ним сделать не можем. И мать ругает, и из дому уходит, и вещи пропадают. Что нам делать? И воспитываем его хорошо, внимание оказываем, и комната у него отдельная, игрушек всегда было сколько хочешь, и одевали, и обували, и всякие развлечения предоставляли. А теперь (ему 15 лет): хочешь в кино, театр — иди, хочешь велосипед — вот велосипед. Посмотрите на нас: нормальные люди, никакой плохой наследственности быть не может. Почему такой плохой сын?

— Вы после ребенка постель убираете? — спрашиваю у матери. — Всегда?

— Всегда.

— Ни разу не пришло вам в голову предложить ему самому убрать постель?

Пробую отцу задать вопрос:

— А вы ботинки вашему сыну чистите?

— Чищу.

И я говорю:

— До свидания, и больше не ходите ни к кому. Сядьте на бульваре, на какой-нибудь тихой скамеечке, вспомните, что вы делали с сыном, и спросите, кто виноват, что сын вышел такой, и вы найдете ответ и пути исправления вашего сына.

Действительно, ботинки сыну чистят, каждое утро мать убирает постель. Какой сын может получиться?»

С какой простотой, как ясно Антон Семенович вскрывает в этом разговоре, что источником больших бед становятся подчас весьма малозначительные факты. Отец и мать считают, что они проявляют заботу о ребенке, а на самом деле они его нравственно уродуют.

Не могу не вспомнить еще и о девятикласснике Романе.

…На педагогическом совете в одной из ленинградских школ решали вопрос об исключении ученика девятого класса Романа, или, как его называли товарищи, Ромы. Здесь же на педсовете присутствовал отец школьника. Он держал себя честно, мужественно. Не пытался оправдывать ни себя, ни сына. Благодарил учителей за то, что они не исключили из школы его сына раньше, хотя он и заслужил это своим отношением к учебным занятиям, крайней недисциплинированностью.

Сам ученик девятого класса, Рома, ожидавший решения педагогического совета, находился в это время в коридоре. Рослый, самодовольный юноша, одетый в хороший серый костюм (отец был одет значительно хуже) всем своим видом подчеркивал, что не придает особого значения всей этой «суете». Мать больна? — ну, на то она и женщина, чтобы волноваться, падать в обморок, лить слёзы. Отец волнуется? — ну и пусть, это его личное дело.

На педагогическом совете классный воспитатель рассказал, как этот девятиклассник-второгодник явился после каникул в школу.

«Есть у вас учебники?» — спросили у него.

«Не знаю, — ответил он небрежно, — об этом нужно спросить у отца, он должен был позаботиться…»

На второй день занятий он пришел со значительным опозданием, к середине второго урока.

«Почему? — спросила учительница. — Случилось что-нибудь?»

«Нет, ничего не случилось, но как-то странно являться так рано на уроки…»

С первых дней нового учебного года Роман занял в классе определенную позицию. Девятого сентября, к примеру, он получил двойку по физике и сразу же после этого перестал посещать уроки физики, — верный способ не получать больше двоек по этому предмету. Он пропустил почти все уроки алгебры, — зачем они ему, такая скучная материя?! Он то появлялся на уроках географии, литературы, истории, то исчезал.

Учителя жаловались:

— С таким учеником класс превращается во вредный цех…

Избалованный родителями, прежде всего матерью, освобожденный в семье от каких бы то ни было обязанностей, юноша рос в убеждении, что всё ему позволено и ни в чем не должно быть отказа.

И вот после исключения из школы он наконец опомнился. Всё, что предпринималось до этого, — назидательные беседы, сниженные оценки по дисциплине, — не производило на него никакого впечатления, не затрагивало его чувств. Он рассуждал так: поговорят и успокоятся! Сколько раз уже было так. Отметки снижают, а к. концу года как-то всё улаживается, и хоть с тройками, но переходишь в следующий класс. Если и останешься на второй год, тоже не страшно, — времени впереди много, вся жизнь. Куда торопиться? Дома кормят, одевают; деньги на карманные расходы, и немалые, всегда водятся. Что еще нужно? Любое требование, которое предъявляла к нему школа, нейтрализовалось семьей. «А что мне сделают?» — говорил Роман.

И вдруг… сделали! Исключили из школы! Всё!

Двери захлопнулись за его спиной. И сразу он почувствовал, что не так уж безразлична для него школа, что это унизительно — быть исключенным, что это очень и очень обидно. Тут еще появилась статья в газете об его исключении из школы, отклики читателей. И всё это пришлось читать, нельзя было не читать. Он видел, как на улице, у вывешенной на щите газеты, стоят люди и читают статью о нем и говорят о нем — нелестно, с возмущением и отвращением.

Это и оказалось необходимой моральной встряской.

Вот, оказывается, чего ему не хватало: категорического требования.

Опомнился!

Не сразу. Прошел через какие-то тяжкие раздумья. Через какое-то чувство отверженности. Вот тогда ему сказали, что это ведь не навсегда, что от него зависит изменить положение. Нет, — и это было правильно, — в школу его не приняли обратно. Не стали сглаживать, облегчать переживания. Но предложили готовиться к поступлению в техникум. И вот он благополучно окончил техникум, работает. Когда в школе собираются ее бывшие питомцы на традиционную ежегодную встречу, приходит и Роман. Он не испытывает дурного чувства к школе, учителям, хотя его и исключили в свое время. Всё было правильно, — он это понял.

А ведь был в тяжелейшем конфликте со школой, с коллективом товарищей, с обществом.

И всё потому, что в семье рос только как потребитель.

Могло всё кончиться и хуже.

Но и так ведь не очень хорошо.

Чересчур велики потери. Много растрачено впустую времени. Много горя причинено матери. Она тяжко заболела. Много ненужных забот и волнений пало на долю учителей Романа.