Тревога Рафаила Дмитриевича понятная и, я бы сказал, тревога радующая. Радующая, как всякое проявление повышенной ответственности отца за свои родительские обязанности.

Да, переходный возраст — беспокойное время. Он существует, этот особый период; одни ребята вступают в него несколько раньше, другие чуть позже. И у всех он сопровождается вполне стабильными внешними признаками: у мальчишек ломается голос, пробиваются усишки, девочки приобретают плавно очерченную фигуру. Изменения внешние сопровождаются значительными сдвигами в психике подростка, в его характере.

И все-таки я должен заметить: если ваша дочь или ваш сын получили нормальное, правильное, спокойное, доброжелательное воспитание в первые годы жизни, никакие особые потрясения вам не грозят. Правда, кое-что потребует своевременной деликатной корректировки.

Переставая быть ребенком, человек торопится получить признание своей взрослости. Ради этого признания он готов, задыхаясь от отвращения, курить самые дрянные сигареты, „хлопнуть“ с удалью заправского прожигателя жизни стопку водки, готов сцепиться в словесном поединке с самым отпетым сквернословом, ввязаться в драку. И все это для того только, чтобы все видели: он не пай-мальчик, не маменькин сынок, он уже сам по себе — взрослый, самостоятельный, независимый…

Наиболее распространенная родительская ошибка: стараясь удержать „дитё“ в рамках, ему усиленно напоминают: ты еще мал, ты не дорос, тебе рано…

Слова эти — что керосин на огонь! Таким рефреном добиваются лишь все увеличивающихся отклонений от нормы, отклонений естественных и в принципе не страшных.

Какой бы я рекомендовал сделать профилактический вывод?

Прежде всего согласимся — подрастающие дети нуждаются в большей мере нашего родительского доверия. И дадим им это доверие. При этом не откажемся от контроля, но форму изменим — прямого спроса будем применять поменьше, а советоваться — „как нам быть?“ — станем значительно чаще.

И что еще важнее — это вовлекать подростков в круг наших взрослых интересов, наших взрослых забот, семейных проблем. Вовлекать не понарошку, как говорят дети, а на основе честного партнерства…

Веню уже и к врачу водили. А толку пока никакого. Вся жизнь у него — в спорте, точнее, в футболе. Он успешно сражается за мальчишескую команду при клубе Советской Армии и болеет с такой яростью, что, когда у его фаворитов случается неудача, мальчишку охранять надо, глаз с него не спускать.

Однажды отец, рассердившись на сына, строго-настрого запретил Веньке уходить в одну из суббот на стадион. И сколько мальчишка ни объяснял, что в четыре часа начинается самый важный, самый решающий матч армейских футболистов, отец его доводам не внял, запрещения не отменил, а уходя из дому, для большей надежности, запер квартиру.

И что вы думаете?

Венька вылез в окно, спустился с третьего этажа по зачаленному о радиатор парового отопления электрическому проводу и все-таки удрал на стадион.

Мать от Веньки плачет. Учителя страдают. Отец — лупит.

И теперь к врачу водили, но толку все нет: переживает каждое поражение так, что неизвестно, чем все может кончиться.

Думаю, вспоминаю годы, когда сам занимался спортом, советуюсь со старыми, опытными педагогами, замечаю: как-то не очень всерьез принимают люди мой разговор.

— Болельщик! Чего вы хотите…

— Видно уж такой характер, сангвиник мальчик, подрастет, пообкатается — спокойнее станет.

— А невропатолог что говорит? Практически здоров? О чем же тогда волноваться? Утрясется, дайте срок.

Наконец я встречаюсь с Венькиным тренером. Могучий, начавший седеть мужчина, хорошо мне улыбается, и выслушав с полным вниманием, убежденно говорит:

— Так это же хорошо! Это — отлично! Патриотом клуба растет! А повышенную эмоциональность мы снизим, точно, снизим: вот только чуть повзрослеет, сейчас еще рано, увеличу ему нагрузки, прибавлю общефизическую подготовку, и, не беспокойтесь, за три месяца станет мальчик как мальчик…

Почему-то мне приходит в голову спросить симпатичного тренера:

— Скажите, а как вы учите своих мальчиков проигрывать?

— Не понимаю. Я учу их побеждать, это грудная и долгая наука, в двух словах не расскажешь…

— Простите, но ведь так не бывает, чтобы вся жизнь проходила по вершинам славы — от победы к победе, особенно в спорте. Если кто-то всегда побеждает, значит, другой должен всегда и непременно терпеть поражение, и непонятно, почему постоянно терпящий поражение вообще соглашается участвовать в соревнованиях. Борьба без надежды — ну может ли быть что-нибудь нелепее? Мне кажется, мальчишек надо учить побеждать и одновременно готовить их к возможным и даже неизбежным поражениям…

— Поворот несколько неожиданный. Но, откровенно говоря, что-то разумное в подобной постановке вопроса, пожалуй, имеется.

Предлагаю: попробуем разобраться по порядку и не спеша.

И мы разбираемся.

Это отнимает уйму времени: наблюдаем за мальчишками, беседуем с прославленными мастерами спорта, обращаемся за консультацией к ведущим психологам. Постепенно вырисовываются главные рекомендации, которые можно адресовать всем причастным к воспитанию ребят. Установка на победу — правильная! Однако такая точка зрения не может автоматически исключать возможности неудачи. Победитель, ведущий себя благородно, — дважды победитель. Проигравших не унижают ни словом, ни намеком. Это — закон! Всякое хвастовство, высокомерие победителей — величайший позор!

Это наш общий с тренером вывод. А вот что я хотел бы добавить особо: проигрывать приходится не только в спорте. Несостоявшаяся дружба, ошибочное знакомство, неуспех на работе, наконец, двойка за очередную контрольную работу — все это тоже поражения. Чаще или реже, но они неизбежны, и переносить их, не теряя собственного лица, не впадая в панику, оставаясь оптимистом не для публики, но, что куда важнее, перед самим собой, — искусство, дающееся не сразу.

К бесконечному списку наших родительских обязанностей — ничего не поделаешь! — приходится приплюсовать: учить детей достойно проигрывать.

Не овладев этим умением, трудно, очень даже трудно прожить по-настоящему счастливую жизнь…

Вид у этого человека растерянный, взвинченный и одновременно такой несчастный, что невольно хочется погладить его по голове и сказать:

— Ну, не надо, не огорчайтесь так ужасно; что бы ни случилось, жизнь все-таки продолжается и совершенно безвыходных положений почти не бывает. Кто вас так расстроил?

Оказывается, сынок. Маленький, худенький, с льняной головкой, с ресничками, как у девочки, длинными и загнутыми вверх…

— Понимаете, врет, беспардонно врет, смотрит мне в глаза своим ангельским взором, и хоть бы ему что! А у нас никто в семье не врал. И что дальше с ним будет, если с таких лет врет?

— А еще у вас какие претензии к сыну?

— Еще? Нет-нет, больше никаких. Но это ужасно — врет и не смущается, даже глаз не отводит, — снова начинает горячиться и выходить из себя папа.

— Вы ошибаетесь, — говорю я, — ваш Валька не врет. Только не горячитесь, папа, и постарайтесь понять.

— Ну что вы говорите, как не врет?! Пришел из школы и сообщает, что ребята поставили его смотреть за улицей, когда сами собирались грабить квартиру. Меня, знаете, чуть инфаркт не хватил. А оказалось, никто никакой квартиры грабить не собирался и Вальку никуда не ставили. Навыдумывал, а для чего?..

— Вот видите, вы же сами подтверждаете: не врет ваш Валька, а сочиняет. Сочиняет неправду. И свято верит, что так могло быть, или еще будет, или должно быть, или хорошо, если бы было. Это фантазия!

— Ничего себе фантазия! Плетет неизвестно что. И откуда такие заскоки, откуда такое странное направление мысли?

— Поймите, в том, что рассказывает, сочиняет, выдумывает ваш сын, нет злонамеренного обмана, это осечки воображения.

— И что же мне делать? Он будет плести, с осечками или без осечек, а я — слушай и радуйся?