И пусть на самом деле папа служил срочную службу в послевоенное, мирное время, Пете необходимо, чтобы его отец был если не Героем Советского Союза, то резко отличающимся от других людей человеком.
— А что я вам скажу, девочки! Молодой наша мама была такой красивой, такой, что ее пять режиссеров уговаривали в кино сниматься! — замирая от гордости и свято веря в каждое слово, рассказывает своим подружкам Лариса, только что сочиненную ею сказку…
Прислушиваюсь и, согретый теплом этого святого ребячьего восторга, этой наивной гордостью, большей частью улыбаюсь, но, бывает, словно ушатом ледяной воды обдаст вдруг:
— У меня батя, когда трезвый, когда не пьет, тоже ничего… нормальный… И добрый… — задумчиво, выцеживая слово за словом, говорит маленький Витек и, будто спотыкается: ну, добрый, так это же не удивительно, тут ничего особенного нет, нет никакого резкого отличия от многих, от других… А ему, Витьку, не меньше, чем всем остальным, хочется иметь особенного отца. И тогда голосом, поднимающимся вслед за каждым словом и начинающим напряженно звенеть, он почти выкрикивает:
— А уж когда он пить начинает, так никто на свете не может больше него выпить!..
И такая радость звучит в этих словах битого, «запущенного» Витька, когда он, наконец, находит «высоту» для своего непутевого отца-алкоголика.
Ужас? Конечно…
Но постараемся понять мальчонку. Он готов все забыть, все простить, все «списать», лишь бы и его отец хоть в чем-то превосходил других отцов.
Дети сочиняют нас, чтобы потом подражать.
В этой формуле скрыты громадные, практически неисчерпаемые воспитательные возможности. Как воспользоваться этими возможностями, с чего начать — сегодня, завтра?
Прислушаемся к словам Н. К. Крупской:
«Плохой воспитатель тот, который учит ребят сдерживаться, а сам не сдерживается, учит ребят товариществу, а сам держится с ними не как товарищ, а как начальство».
Эти слова я понимаю прежде всего как призыв к демократизму в отношениях взрослых с детьми и как установку на полную и обязательную искренность.
Всякий человек может и должен управлять собой, контролировать свое поведение. При общении с детьми это особенно важно.
Вы приветливы — и ребенок приветлив, вы хмуры — и ребенок напряжен.
Вы несуетливы, добросовестны в самой простой домашней работе — и ребенок старается быть сдержанным и деловитым.
Вы празднично, аккуратно одеты, хорошо причесаны — и ребенку хочется выглядеть нарядным и чистым; вы распущены и неопрятны — чего же с малыша спрашивать?
Вроде и самоочевидные вещи, а все-таки приходится говорить о них. Может быть, потому, что в собственном глазу и бревна порой не замечают. Сколько раз приходилось наблюдать: растрепанная мамаша, в несвежем халате, в растоптанных шлепанцах на босу ногу, выговаривает своей первокласснице-дочери: «Погляди, на кого ты похожа!..» А потом удивляется: говоришь, говоришь ей, и что в стену горох…
Маленький человек, словно бессонный локатор, постоянно и пристально следит за вами. И хотя он еще не все понимает в вашем поведении, не может в полной мере оценить все ваши поступки, все равно он их фиксирует и пропускает через свое сознание. А что из этого получается? Понаблюдаем.
— Это ужасно! В Москве совершенно невозможно одеться! — заявляет одиннадцатилетняя Маша и поясняет. — Что ни купи, а у кого-то такая вещь уже есть…
— Да мне твой «Запорожец» даром не нужен! — заносчиво изрекает семилетний Сева и перечисляет явные и мнимые недостатки машины голосом старого маклера…
За этими изречениями видятся мне не славные мордашки Машеньки, Севы, а физиономии их родителей. Будто не сами дети предстают передо мной, а отражения их мамы, папы…
Общаясь с детьми, общаясь между собой при детях, нельзя забывать: ни жест, ни словечко наше не останутся незамеченными, не исчезнут бесследно.
Впрочем, из этого не следует делать ошибочный вывод, будто я советую вести при детях только специальные «детские» разговоры. Это было бы просто глупо. Как не закрыть солнце шапкой, так и не спрятать от ребятишек сложную, порой горькую Правду жизни. И пробовать не стоит. Говорить при детях можно, я уверен, решительно обо всем: о высоком и низком, о чистом и грязном, о прекрасном и отвратительном, только не забывая, что наш взрослый опыт куда объемнее их детского опыта и то, что для нас очевидно, вовсе не так понятно им.
Короче говоря: не темы бывают неподходящими, а трактовка этих самых тем. То, что взрослому само собой ясно, ребенок может истолковать превратно. И наша забота — не допускать «кривых» толкований.
Постараюсь пояснить эту мысль примером.
Андрей Иванович пришел домой в отвратительном настроении. И было с чего: порядочному человеку нелегко и непросто сталкиваться с тем, что принято называть теневыми сторонами жизни. Пришел Андрей Иванович домой и чуть не с порога принялся рассказывать жене о чрезвычайном происшествии, потрясшем их отдел.
Некто Осипов, считавшийся до той поры нормальным, скромным сотрудником, вдруг открылся для своих сослуживцев с совершенно неожиданной стороны: он оказался автором гнусного анонимного письма, поносившего достойную женщину; был случайно разоблачен, схвачен, как говорят, с поличным…
Рассказ Андрея Ивановича был полон подробностей, звучал эмоционально, а местами даже патетически:
— И такой подлец жил среди нас! Это же уму непостижимо! Ужас какой-то!..
Супруга Андрея Ивановича воспринимала повествование мужа тоже не безразлично…
Все бы ничего, если б при этом не присутствовал их восьмилетний сын Вовка. Он слушал родительские речи и понимал их совсем не так, как мама или папа. В неокрепшем еще Вовкином мозгу постепенно складывалась его собственная схема: письмо без подписи — анонимное письмо. В таком письме можно написать все, что угодно, любые (!!!) слова.
Если, пересылая письмо адресату, ты не попадешься, все будут долго гадать, кто написал это письмо. Могут угадать, а могут и не угадать…
И получалось — анонимное письмо своего рода увлекательная, азартная игра. А всякая игра для мальчишки восьми лет желанна.
Не мудрствуя лукаво, не придав никакого значения взрослым оценкам происшествия, Вовка на другой же день написал на листе все самые невозможные слова, какие он только слышал, а случалось, замечал изображенными на стенках. Запечатал свое послание в конверт и подложил девочке Вале, которая, замечу кстати, очень ему, Вовке, нравилась. Настолько нравилась, что ребята даже дразнили их «жених и невеста»…
И был Вовка разоблачен. И выведен к позорному столбу. Был совершенно справедливо руган.
Спрашивается: а кто все-таки виноват в этом происшествии?
Услышь мальчонка дома все, что он слышал, но еще и четкую, рассчитанную на его уровень знания жизни, оценку: анонимное сочинительство — сочинительство позорное. Это — оружие трусов и негодяев! Никогда бы в жизни ему и в голову не пришло написать такое письмо. Все мальчишки хотят быть героями, а не подлецами.
Выходит, виноваты родители?
В той мере, в какой они не сумели оценить возможностей своего восьмилетнего отпрыска, не предугадали последствий, — виноваты, но только в этом, а не в том, что вели разговор при ребенке.
Не сомневаюсь, что и в вашем арсенале найдутся аналогичные примеры, которые лишний раз подтвердят: говорить при детях можно обо всем, если помнишь: они нас слышат.
Мы очень охотно рассуждаем о шансах киевского «Динамо» в новом сезоне, готовы ночи напролет толковать об инопланетных пришельцах, обсуждаем каждый новый слух о чудесах Бермудского треугольника и часто избегаем разговоров о собственных детях…
Замечали?
Мы готовы похвалиться музыкальными успехами дочки, районным рекордом сына, можем поставить себе в заслугу академические успехи наших ребят и очень-очень неохотно делимся опытом воспитания. Вроде бы стесняемся этой темы.
Не потому ли это происходит, что нередко чувствуем себя виноватыми перед детьми, и прежде всего в том, что уделяем им мало внимания, перекладывая всю заботу на детский сад, на школу?
