Г. Бороздин, если сравнить его с художником – портретистом, не льстит «натуре», не делает изображаемых, им лиц добродетельнее, его портреты всегда правдивы, но кого бы он не изображал, он сумеет найти в каждом, характере, хоть крупицу добра и так любовно, так, бережно он несет ее зрителям. Его Белугин – весь от «темного царства». Как трепещет его жена, когда он грозно сдвигает брови. И, однако, сколько сердечности у старика Белутина, примиряющей с ним и даже заставляющей полюбить его и сочувствовать ему в горькие минуты его жизни.
Если положительные качества у старика Белугина надо еще найти и подчеркнуть, то в роли молодого Белугина, Андрея, этих качеств искать не приходятся: ими наделен Андрей в большой степени.
Однако, в исполнении роли Андрея r-ном Муромцевым эти качества были несколько затушеваны. Потому ли, что дарованию талантливого артиста не свойственна та же черта «очеловечевья», которой в высокой степени наделен г. Бороздин, или потому, что г. Муромцев, исполняя роль Андрея, впал в искушение, труднопобедимое для всякого исполнителя этой роли. Дело в том, что все прекрасные качества Андрея: и цельность натуры, и глубина чувства, и благородство, и природный ум оправлены в грубую, топорной работы, рамку старокупеческого, замоскворецкого воспитания. Эта коллизия «внешней оболочки» с внутренним, содержанием создает много комических положений. Трудно удержаться, чтобы не подчеркнуть эту комическую сторону роли, уж очень благодарный материал дает она для создания внешне – выигрышных моментов игры.
И г. Муромцев не удержался от искушения, чрезмерно подчеркнув комический элемент. Без относительно к целому, артист передал во втором акте «телячий восторг» Андрея великолепно. Но за этим телячьим восторгом как-то совсем потускнела внутренняя красота Андрея. И когда в последующих актах его нравственный облик вырисовался во весь рост, это как-то органически не вязалось с тем Андреем, который так глупо «ржал» во втором акте. Правда, контраст, и очень большой, и заложен в самой роли и на этом контрасте построен интерес роли Андрея. Но для того, чтобы все-таки соединить этих двух Андреев в один образ: этого глуповатого теленка и смелого, благородного мужчину, следовало, даже, быть может, не бледнее передавать «телячий восторг», но какими-то неуловимыми штрихами, какой-то внутренней теплотой и искренностью о больше согреть и просветлить исполнение роли во втором акте. Г-жа Лаврова прекрасная комическая старуха. Ея исполнение роли Настасьи Петровны в полном смысле слова было художественно. Очень хороша, по обыкновению, была и г-жа Будкевич. Г-же Омарской удаются лучше роли комические. Неудачно передана была роль Агишина г Гесину, – это не из его амплуа.
«Смоленский вестник». – Смоленск. – 1914. – № 148. – (8.07). – С. 2.
А. Беляев (подп.: «Б.») «Вишневый сад»
Л. Андреев в «письмах о театре», касаясь творчества Чехова отмечает, что Чехов был наиболее последовательным панпсихологом, «Если часто у Толстого, – пишет Л. Андреев, – одушевлено только тело человека, если Достоевский исключительно предан самой душе, то Чехов одушевлял все, чего касался глазом: его пейзаж не менее психологичен, чем люди». «И играть на сцене Чехова должны не только люди, его должны играть и стаканы, и стулья, и сверчки, и военные сюртуки, и обручальные кольца. Вдруг Чехов в „Вишневом саду“ вводит какой-то загадочный звук, которого и воспроизвести нельзя, но который необходим, – он есть необходимая часть души героев драмы, без него они не те, без него и Чехова нет.
И отсюда так понятно, почему те театры, где играют только люди, а вещи не играют, до сих пор не могут дать Чехова».
Этой выдержкой из «писем о театре» Л. Андреева, в сущности говоря, вполне можно было бы ограничиться вместо писания рецензии о постановке «Вишневого сада» в театре Лопатинского сада. В этом спектакле «люди играли», но «вещи не играли», или играли так плохо, что лучше было бы «вещам» не играть совсем.
«Загадочный звук упавшей бадьи» – эта «необходимая часть души героев драмы» был совсем не загадочным ударом струны о гриф инструмента и вызвал только смех у зрителей; среди поля (во 2-м акте) вдруг, послышались звуки скрипки под аккомпанемент пианино. Раневской приходилось вдохновляться перед грубо размалеванной декорацией каких-то странных деревьев с коричневыми стволами, долженствующей изображать знаменитый, почти символический «Вишневый сад».
Всего не перечтешь. Одна только луна провинциальных театров, вообще отличающаяся игривым характером, играла во всю: мигала, прыгала с декорации на декорацию и даже пыталась своим шипеньем заглушить слова артистов… «Люди» играли лучше «вещей», но исполнение было пестрое.
Великолепный был г. Бороздин в роли Фирса. Хорошо играла г[-жа] Будкевич Раневскую. Если она не дала всей глубины чувства в монологе у окна, пред вишневым садом, виной в этом, вероятно, сад, а не артистка: пред таким садом не вдохновишься.
Хорошо, но не ровно играл г. Муромцев Лопахина. Внешне правильно выдержала чеховский тон г-жа Струйская – Варя, но внутренней проникновенности не чувствовалось в игре. Справился с ролью Епиходова г. Василенко. Недурна Шарлотта, г-жа Зимина. Неровностью отличалась игра г-жи Омарской – Ани. Лучше она передает моменты молодого веселья и задора, хуже – чисто лирические места роли.
Совершенно неудовлетворителен г-н Генис в роли Гаева. Ни внутренней теплоты, ни сентиментальности, ни барства в его Гаеве не было. По сцене ходил какой-то «человек в футляре», заговаривающийся на «дуплетах в угол».
Артисты играли с подъемом, были отдельные удачные моменты, но Чехова не было… того Чехова, которого так хотела видеть публика переполнившая театр.
_________
Сегодня труппа Басманова повторяет прошедшую с большим успехом пьесу Островского «Женитьбу Белугина» по общедоступным ценам. Состав исполнителей остается без изменений.
_________
Д.И. Басмановым включена в репертуар новая пьеса Юрия Беляева «Царевна-Лягушка» Пьеса эта в течении текущего сезона не сходила с репертуара театра Незлобина в Москве.
«Смоленский вестник». – Смоленск. – 1914. – № 151. – (11.07). – С. 2.
А. Беляев (подп.: «Б.») «В самозащите»
Г-жа Кайо оправдана судом присяжных. Этим приговором осуждены те газетные нравы французской прессы, которые привели к роковому выстрелу г-жи Кайо. Ибо ничем другим нельзя объяснить оправдательного приговора при наличности преступления, как только тем, что это преступление было до некоторой степени вынужденной самозащитой. Мотивом, его была охрана семейной чести, охрана интимной, частной жизни граждан, куда так бесцеремонно врывается современная продажная пресса.
Когда П. Бурже, один из свидетелей пытался представить Кальмэтта в более, или менее благовидном виде, защитник Лабори, цитируя выдержки из, произведения П. Буржэ о тайне частной корреспонденции, вынудил, последнего сознаться, что тот поступок, который пытался совершить Кальмэтт, является «низким, подлым и гнусным». И, однако, этого рода поступки прочно укрепились в нравах французских журналистов.
«С некоторых пор, – заявил на процессе г. Kaйo, – муж подсудимой, – политическая борьба приняла форму свалки – око за око, зуб за зуб». В этой борьбе все средства хороши, – вплоть до шантажа и диффамации, – только бы скомпрометировать противника.
Всякое уголовное преследование нечистоплотных журналистов, опубликовывающих сведения, касающаяся интимной жизни, – если оно и достигает цели в смысле наказания виновного, мало удовлетворяет потерпевших, так как наказание виновника приходит post factum, когда семейная честь уже оскорблена, когда вынесена на улицу и публично поругана частная жизнь.
Такого рода огласка приносит частным лицам невознаградимый урон и часто совершенно разбивает личную жизнь.
Вред диффамации для частных лиц несоизмеримо больше того наказания, которое падает на виновника диффамации.
В выстреле г-жи Кайо и в ее оправдании как бы вылился протест общества на ту разнузданность французских газетных нравов, которая в последнее время не знает границ.
