Г-жа Вилькорейская-Носкова обладает техникой, вкусом и элегической душой. По крайней мере, такие вещи как «Жаворонок» удаются ей лучше, чем Лист, хотя, по-видимому, ее симпатии больше склоняются к пьесам в духе этого композитора.

_________

В субботу и воскресенье, в театре Лопатинского уезда предстоят интересные гастроли артистов Императорск[ого] Москов[ского] Малого театра. Будут поставлены пьесы: «Волки и Овцы» Островского и Ассамблея Гнедича, с Падариным в заглавной роли Петра Великого.

«Смоленский вестник». – Смоленск. – 1913, № 113. – (23.05). – С. 2

А. Беляев (под псевдонимом В-la-f) «Лес»

Несчастливцев: «…у меня тоже душа широкая!»

Н.К. Яковлев – Счастливцев и Н.М. Падарин – Несчастливцев, Новый театр, 1898

Действительно ли широка душа у Несчастливцева? До сих пор мы не сомневались в этом.

Счастливцев и Несчастливцев – два антипода. Первый – ничтожество, человек с прожженной душой, «отца за полтинник продаст», словом, «из актеров самый каторжный».

Иное дело Несчастливцев. Правда, он не чужд «театральничанья», поза «проела» его до мозга костей, но душа у него, действительно, широкая.

Так представляли мы Несчастливцева.

Но не переоценивали ль мы этого трагика? Разве он не плоть от плоти Аркашки? Разве не одно и то же театральное болото вскормило их обоих.

Откуда Несчастливцеву набраться истинной высоты духа? Не есть ли все его величие лишь отблеск мишурной славы Велизариев? Не поза ли вся его «трагичность?».

Эти вопросы ставят г. Падарин своим исполнением Несчастливцева. «Душа у меня тоже широкая, а денег тебе, все-таки не дам!»

Эти слова можно поставить исходным пунктом в исполнении г. Падариным роли Несчастливцева. «Душа у тоже широкая» – это только слова. «А денег я тебе, все-таки не дам!» Это уже реальное поведение. Где же настоящий Несчастливцев?

«По делам их узнаете их!»

Даже тогда, когда Несчастливцев действительно, дает, он это делает с эффектом. И дает он не потому ли, что есть зрители его благородного поступка, что он увлекся ролью добродетельного человека с «широкой душой». Не больше ли здесь позы, чем искреннего порыва?

Так иронизирует г. Падарин над «широкой душой» Несчастливцева.

Был один момент в исполнении, когда г. Падарин одним штрихом, до основания, мог nepeвepнуть наше представление о Несчастливцеве.

Это когда Аркашка начинает рисовать пред Геннадием Демьянычем заманчивые картины кутежей на деньги так «нелепо», в «порыве великодушия» отданные Гурмыжской.

Г. Падарин – Несчастливцев только немного дает прорваться чувству позднего сожаления, тотчас подавляет его и, с негодованием (почти искренним) гонит от себя сатану-искусителя, Аркашку.

Этим моментом решался весь образ Несчастливцева. Прояви Несчастливцев хоть немного больше раскаянья, и его «широкая душа» разлетелась бы в прах. Пред вами было бы такое же «отребье человечества», такой же «прошедший сквозь огонь, воду и медные трубы» актер, как и Аркашка. Даже хуже. Аркашка «стяжал» библиотеку и гордится этим, а Несчастливцев прикрывает свое ничтожество тогой величия.

Артист не сделал последнего шага. Но и без этого его Несчастливцев обладает широкой душой больше на словах.

Такое толкование роли имеет много основание, если видеть в Hесчастливцеве большинство трагиков того времени.

Провинциальные трагики, разумеется, больше внешне подражало «широкой душе» трагических «столпов», считая ее неотъемлемым качеством своего «высокого» амплуа, также, как «подражали» и эффектными «вышибаниями» в окно «под занавес» несчастных Аркашек.

Но весь вопрос в том, отражает ли Несчастливцев «собирательный тип» трагиков «под Рыбакова», или «самого» Хрисанфа Рыбакова?

Роль дает много оснований к первому предположению. «Боже, как я сыграл!» «Ты говорит, да я говорит, умрем, говорит!» В этом много мелкого самохвальства театрального ничтожества.

Но вместе с тем, известно, что Островский, эту роль рисовал с одного из трагических «столпов», который, действительно, имел широкую душу и отдавал нуждающемуся младшему собрату последнюю копейку. Хотя бы во имя заслуги этих «столпов», следовало бы г. Падарину в роли Несчастливцева, чаще показывать лицо «самого» Хрисанфа Рыбакова. В Несчастливцеве слились типы всех трагиков старого театра, от истинно-великого Рыбакова, до провинциального самохвала… И чтобы тип был воспроизведен во всей полноте, артисту не следовало слишком подчеркивать «позу» в ущерб «широкой душе». Нам кажется, г. Падарин был несколько повинен в этом.

Остальные исполнители бережно несли славные, старые традиции театра. Одна мелочь мимо которой не хочется пройти: у Аксюши очень изящная кофточка, очень милая прическа, но… из «Леса» ли это Островского?

«Смоленский вестник». – Смоленск. – 1913. – № 123. – (6.6). – С.2.

А. Беляев (под псевдонимом В-la-f) «Последняя жертва»

Фото Елены Александровны Полевицкой (1881–1973)

Талантливый русский актер недолюбливает техники, всецело полагаясь на пресловутое «нутро».

Обладателями же законченной артистической техники у нас, обычно, являются не только талантливые, сколько умные артисты «холодного» расчета.

Приятное исключение в этом отношении составляет г-жа Полевицкая выступавшая 4 июля впервые в Смоленске.

К природным данным: талантливой натуре, благодарной внешности, прекрасному голосу и большому темпераменту артистка присоединила серьезную и разнообразную технику. Во всем: от тщательно продуманного исполнения и до мелочей туалета (серьги, брошки, прически и т. д.) чувствуется большая любовь к своему искусству.

Техника не отлилась, как это часто бывает, в несколько шаблонов, но чрезвычайно гибка и разнообразна в передаче самых тонких нюансов. Хорошая дикция.

Правда, голос, в своих модуляциях временами переходит в певучесть и речь приобретает ритмичность несколько выходящую за пределы обычного разговорного языка, но, возможно, что причина этого кроется не в артистке, а в языке пьес Ocтpoвcкоro.

Сцена из спектакля «Последняя жертва». Юлия Павловна Тугина – Е. А. Полевицкая, Михевна – Е. П. Шебуева.

Если язык Чехова обладает внутренней музыкальностью, то язык Oстpoвскогo по своему внешнему техническому построению приближается к белым стихам.

Монологи, напр., Катерины из «Грозы», или Любима Торцова обладают стихотворною певучестью, почти переходящею в правильную ритмичность. («А вот, ты послушай живая душа»… Из мон[олога] Любима Торцова), что не поддаться этой ритмичности часто значило бы уничтожить характерную музыкальность языка Островского. Поэтические образы и эпитеты («сокол мой ясный» и т. д.) этих монологов сближают их еще больше с белым стихом.

Сцена 2-го акта, с достойным партнером, г-ном Бороздиным, была проведана артисткой художественно. Не только поцелуй Флору Федуловичу, но и вся игра Юлии Павловны «от сердца» и потому «дорогого стоит». Флор Федулович одна из лучших ролей г-на Бороздина.

Не удовлетворял г-н Кручинин в роли Лавра Мироновича. Вина в этом не только артиста, но и режиссера, поручившего эту роль г-ну Кручинину не подходящему по своим природным данным к роли Замоскворецкого Монте-Кристо. Лавр Миронович – фантазер, мечтатель, большой ребенок, мягкий доверчивый, взбалмошный.

В исполнении же г-на Кручинина получилась какая-то сухая бюрократическая фигура, от которой, не смотря на английские бакенбарды отдавало и канцелярией, и прилавком и каким-то скверным aвaнтюристским душком. Нет, не похож Лавр Миронович на Монте-Кристо!

Г-н Ангаров хороший Дульчин.

«Смоленский вестник». – Смоленск. – 1913. – № 148. – С.3

А. Беляев (под псевдонимом В-la-f) «Крылья смерти»