— Непростые вопросы ты задаешь, девонька, — разогнулась баба Марья, — и непростые ответы на них требуются. Витязи еще не перевелись окончательно на нашей земле, но их мало, и учителей их, волхвов, почти не осталось. Я на своем веку с двоими встречалась, теперь вот один он остался в здешних краях, да и тот связан по рукам и ногам.

— Как связан? — округлила глаза Владислава.

— Это я иносказательно. Здесь он живет, возле Ильмеры, в деревне Парфино, а сделать ничего не может, опереться ему не на кого. Вот разве твой суженый поможет?

— Он разве Витязь?

— Он пока только хороший воин, но может стать и Витязем, если учиться станет. Дед Евстигней поможет, ты тож, да и я, ежели успею. А там, глядишь, и другие Витязи услышат, прискачут на помощь. Да, вспомнила. — Баба Марья ловко высыпала ведро картошки в мешок. — Предупредить надо деда Евстигнея: задумали недруги обитель его испоганить, дом заколдовать и священные книги украсть. Пошли к нему своего Огнеглазого.

Владислава недоверчиво посмотрела на старушку, на ее легкие сухие руки, сноровисто подбиравшие клубни картофеля. Речь шла о ее волке.

— Огнеглазый же не умеет разговаривать…

— А ты нашепчи ему в ухо, что я тебе сказала, дед сам разберется, как с волком-то побеседовать.

— Хорошо, нынче же пошлю.

— И суженому своему скажи: есть подземный ход к храму со стороны Боровского болота, у старого кладбища, ему тыща лет, почитай, исполнилось. А храм в воде озера отражается. Сам-то он так простому глазу не виден, под колдовским колпаком спрятан, а в воде отражается, увидеть можно.

— Почему же я его не видела? Все озера кругом исходила, везде с Огнеглазым была…

— Это озеро ты не знаешь, оно от Стрекавина Носа на восток начинается, через протоку от Нильского. Но протока та заклята, да и охраняется, а вот о подземном ходе мало кто знает, может, хха и не сторожат его уже.

— Кто-кто?

— Хранители храма, главная жрица их называет коротко — хха.

— Откуда ты все это знаешь, бабушка?

— Я тоже когда-то послушницей была. — Старушка усмехнулась, поднимая на девушку ясный взгляд. — Да убежала. Спрятали меня добрые люди, другое имя дали, обличье поменяли… — Баба Марья мелко засмеялась, заметив, как широко раскрываются глаза Владиславы.

— Так все и было, давно только, лет сто назад.

— Сто лет?! Ой-ой-ой!.. Никогда б не поверила… прости, бабушка.

— Ничего, я и сама уже не верю.

— И как же тебя звали тогда?

— Радой меня звали, дочка, только не говори об этом никому. Кто мое имя узнает, тот враз может жизни лишить.

Что-то прошумело в кустах малины у соседей. На ветку яблони тяжело взобрался черный ворон, клюнул яблоко, посмотрел на замерших женщин и взлетел. Хриплое его карканье донеслось с неба, и все стихло.

— Иди-ка ты домой, милая, — заторопилась баба Марья, покопалась под фуфаечкой на груди, достала что-то и протянула Владиславе. — Держи вот оберег, он тебя оборонит от зла всяческого, не даст темным силам в душу твою проникнуть.

На ладошке ведуньи лежал тускло блеснувший золотой кружок с выбитой на нем девятилучевой звездой.

— Это амулет Духа Святого, — добавила баба Марья, — символ чистоты и непорочности. Береги его, никому не показывай, в руки не давай и всюду с собой носи. Мне его еще моя бабушка дала, а ей — ее.

— Спасибо, — прошептала Владислава, бережно принимая тяжелый и холодный, но затем вдруг ставший теплым и легким, шелковистым на ощупь, оберег. Перевела удивленный взгляд на старушку. — Он… стал…

— Он тебя принял, — улыбнулась баба Марья. — Понравилась ты ему. А теперь беги. Бог даст, вечером свидимся.

Владислава бросилась бежать, длинноногая, легкая и стремительная, как лань, и внезапно вернулась, смущенная, с румянцем во всю щеку.

— Бабушка, только не смейся… что такое любовь?

Баба Марья без удивления, но с веселыми искрами в глазах, посмотрела на девушку, прочла в ее душе затаенное желание быть счастливой, узнать жизнь, и покачала головой.

— Любо-овь, говоришь, девонька? О, это душой надо почувствовать и загореться, и ничего потом не бояться. Любовь на земле нашей всегда только попытка полета, всегда только взмах крыльев. — Голос ведуньи на мгновение пресекся, стал грустным. — Любовь, Славушка, всегда голос будущего в настоящем. А еще это слияние с природой, ожидание счастья, исполнение неведомых никому предначертаний Прави. Любовь, милая моя, глубоко мистическое чувство, и подвластно оно не каждому смертному.

— Значит, я люблю… — выдохнула Владислава, вспыхнула от какого-то внутреннего порыва и убежала.

Старая ведунья осталась стоять в огороде, опираясь обеими руками на лопату, и лицо у нее стало старым и несчастным.

— Беги, беги, звезда моя, — проговорила она едва слышно, — беги навстречу своему счастью, не выпускай его из рук, может быть, ты сумеешь его удержать…

СТРЕКАВИН НОС

Вопреки опасениям Ильи высадились они на южном мысу острова Войцы нормально, без каких-либо конфликтов и эксцессов. Да и до острова добрались быстро, на веслах преодолев расстояние в четыре с лишним километра от точки, где заглохли моторы, до берега, опередив на полчаса начавшуюся бурю.

В камышах ни ветер, ни волны, поднявшиеся на озере, лодкам были уже не страшны, и, переждав шквал, путешественники высадились наконец на Стрекавином Носу, разве что не в том месте, где приставал Илья, а чуть восточнее, где заканчивалась протока, соединявшая Ильмень с озером Нильским.

Берег в открывшейся взору путешественников бухточке был песчаный, с крутым откосом, и поднимался вверх метров на пять, переходя в ровную площадку, заросшую травой, но почти свободную от кустарника и деревьев, Точно посреди поляны стояла сухая береза с обгоревшим внизу стволом, видимо, под ней когда-то разжигали костер. Здесь же и решили разбить свой лагерь начальники экспедиции в лице Ильи и Юрия Дмитриевича.

Палатки ставили в спешке, по кругу, центром которого стала высохшая береза. Ветер немного стих, зато начался дождь, поэтому с разведением костра решили подождать, надеясь на скорый конец непогоды. Однако груз в лодках решили не оставлять даже на короткое время, поставили специальную хозяйственную палатку и перенесли в нее все добро экспедиции. Затем разместились в палатках по двое: женщины отдельно, Тымко с Гнедичем и Антон с Ильей.

Дежурным вызвался быть Юрий Дмитриевич, но топливо для костра должны были заготавливать все, чем путешественники и занялись, когда дождь слегка стих. Вскоре они свалили две сухие елки, распилили двуручной пилой, и опытный в таких делах Пашин разжег костер. Бивуак сразу приобрел законченный вид.

— Поиски камня начнем завтра, — решил Илья; было видно, что он возбужден, хотя и пытается скрыть это, нетерпелив и торопится броситься на поиски своей принцессы. — Дежурить у костра будем по очереди. Юрий Дмитриевич — до двенадцати ночи, в полночь поддерживать огонь будет Серафим, в четыре утра его сменю я. А ты, — опередил вопрос Антона Илья, — начнешь дежурство через сутки. Мы сюда приехали не на один день.

С этими словами Илья нырнул в свою палатку и вернулся уже переодетый в мягкую серебристую непромокаемую куртку и сапоги. Все молча смотрели, как он укрепляет на ремне чехол с ножом.

— Куда ты собрался? — спросил наконец Серафим.

— За кудыкины горы, — усмехнулся Илья. — До темноты вернусь. Отдыхайте пока, рыбку половите.

Антон и Валерия переглянулись, понимая чувства Пашина. Юрий Дмитриевич неодобрительно покачал головой.

— Одному я бы тебе не советовал бродить по здешним болотам, незнакомые места — опасные места.

— Я бродил один по джунглям Мадагаскара, — отмахнулся Илья, — а этот лес — не джунгли.

— Тогда хоть карабин возьми, дашь сигнал в случае чего.

— Ничего со мной не случится, и сюда я пришел не воевать и не охотиться. Антон, отойдем-ка.

Они удалились на два десятка шагов на берег озера. Противоположный берег — сплошная стена тростника и кустарника, был близко, но из-за пелены моросящего дождя казался размытым и далеким.