* * *

Оказывается, что никакой классъ, никакія житейскія условія не гарантируютъ людей вполнѣ отъ психологическихъ дефектовъ и отъ увлеченія ложными теоріями. Среди якобинцевъ мы встрѣчаемъ юриста, генеральнаго адвоката при Парижскомъ парламентѣ, Эро де Сешелля, «протеже королевы», одного изъ предсѣдателей этого парламента Лепельтье Сенъ-Фаржо, богатѣйшаго собственника Франціи, генерала родомъ изъ владѣтельныхъ принцевъ Германіи, Charles de Hesse и даже принца крови, четвертый «персонажъ» послѣ короля, герцога Орлеанскаго.

Всего менѣе благопріятенъ для произростанія якобинскаго типа противоположный, нижній слой народа. Крестьянамъ и чернорабочимъ, — говоритъ Тэнъ, — мысль которыхъ, отяжелѣвъ отъ механическаго труда, не идетъ далѣе горизонта ихъ деревни, поглощена заботой о ежедневномъ хлѣбѣ, всякая отвлеченная теорія непонятна. Если они слушаютъ догмы новаго катехизиса, то такъ, какъ они слушали догмы стараго, не понимая ихъ. У нихъ органъ, ухватывающій «абстракціи», не развитъ. Если вы ихъ поведете въ клубъ, они тамъ заснутъ. Чтобы ихъ пробудить, имъ нужно заявить о возстановленіи десятины и феодальныхъ правъ. Ихъ можно увлечь только на какой нибудь погромъ; а впослѣдствіи, когда якобинцы въ Конвентѣ захотятъ отобрать у нихъ хлѣбъ или подвергнуть его таксѣ, они проявятъ при республикѣ такое же сопротивленіе, какъ при королѣ.

Наиболѣе благопріятную почву для разведенія якобинства представляли, — по наблюденіямъ Тэна, — нижній слой буржуазіи и верхній, приближающійся къ ней, слой народа. И то отсюда надо исключить всѣхъ людей установившихся, семейныхъ и зрѣлыхъ, которымъ практика жизни внушила недовѣріе къ себѣ и ко всякой теоріи. Остается меньшинство, очень незначительное меньшинство, безпокойное и жаждущее перемѣнъ; съ одной стороны, люди мало привязанные къ своей профессіи или занимающіе въ ней лишь второстепенное положеніе, дебютанты, еще не укрѣпившіеся въ ней, кандидаты, еще не принятые въ нее; съ другой стороны люди по темпераменту не стойкіе, всѣ тѣ, кого выбила изъ колеи пронесшаяся буря — упраздненіемъ монастырей и схизмой въ церкви; въ администраціи, финансовомъ вѣдомствѣ, въ арміи, въ различныхъ общественныхъ и частныхъ карьерахъ — преобразованіемъ учрежденій, передвиженіемъ кліентовъ и патронажа. Такимъ способомъ, многіе, которые въ обыкновенное время остались бы смирно на своихъ мѣстахъ, перекочевали въ политику и безумствуютъ. На первомъ планѣ здѣсь тѣ, кого полученное ими риторическое образованіе сдѣлало способными понять отвлеченный принципъ и вывести изъ него послѣдствія, но которые, не обладая практической подготовкой и заключенные въ узкій кругъ мѣстныхъ интересовъ, не въ состояніи точно представить себѣ большое сложное общество и условія его жизни. У нихъ достаточно таланта, чтобы сказать рѣчь, написать газетную статью, брошюру, докладъ болѣе или менѣе напыщеннымъ и догматическимъ слогомъ; нѣкоторые изъ нихъ въ этомъ дѣлѣ окажутся краснорѣчивыми, но не далѣе. Къ этому числу относятся адвокаты, нотаріусы, пристава, бывшіе мелкіе судьи и стряпчіе изъ провинціи, наполняющіе двѣ трети Законодательнаго собранія и Конвента и играющіе тамъ первыя роли; врачи и фельдшера изъ мелкихъ городовъ, какъ Бо, Левассеръ и Бодо; литераторы второго и третьяго разряда, какъ Бареръ, Луве, Гара, Манюэль и Ронсенъ; учителя гимназіи, какъ Луше и Роммъ; надзиратели, какъ Леонаръ Бурдонъ; газетчики, какъ Бриссо, Демуленъ и Фреронъ; актеры, какъ Колло д’Эрбуа; артисты, какъ Сержанъ; бывшіе монахи, какъ ораторіанецъ Фуше и капуцинъ Шабо; священники, болѣе или менѣе скинувшіе рясу, какъ Лебонъ, Шаль, Лаканаль и Грегуаръ; студенты, только что выпущенные, какъ Сенъ-Жюстъ, Моне, Русселенъ и Жюльенъ; однимъ словомъ умы, плохо воздѣланные, у которыхъ запавшая въ нихъ теорія тотчасъ заглушитъ благія сѣмена и разростется какъ крапива. Присоедините къ нимъ шарлатановъ и авантюристовъ отъ Фоше и Клоца до Шалье и Марата и всю эту толпу бѣдствующихъ болтуновъ, которые щеголяютъ своими пустыми мыслями, своимъ разочарованіемъ и своими притязаніями но улицамъ большихъ городовъ.

Наконецъ на заднемъ планѣ люди, которыхъ зачатки образованія сдѣлали способными понять отвлеченный принципъ и плохо вывести его послѣдствія, но у которыхъ инстинктъ заполняетъ пробѣлы ихъ грубой аргументаціи: ихъ жадность, ихъ зависть и злоба сквозь теоріи чуютъ добычу, и якобинскій догматъ имъ тѣмъ дороже, что за его туманомъ ихъ воображеніе предполагаетъ неисчерпаемыя сокровища. Они въ состояніи выслушать, не заснувши, клубную рѣчь и во-время аплодировать; выступить съ предложеніемъ на митингѣ, кричать на трибунахъ, составить протоколъ ареста, редактировать приказъ по національной гвардіи, выручить кого нужно своими легкими, своими кулаками и саблями. Но далѣе ихъ способность не простирается. Къ этой группѣ принадлежатъ приказчики, какъ Эберъ и Анріо; писаря, какъ Шометъ и Венсанъ; мясники, какъ Лежандръ; почтовые смотрители, какъ Друэ; столяры, какъ хозяинъ Робеспьера, Дюпле; школьные учителя, какъ тотъ Бюшо, котораго сдѣлали министромъ, и множество имъ подобныхъ, научившихся писать, имѣющихъ развязный языкъ и нѣкоторое неясное понятіе объ орѳографіи, — подмастерья, унтеръ-офицеры, бывшіе нищенствующіе монахи, разнощики, харчевники, лавочники, носильщики, городскіе рабочіе, начиная съ Гушона, оратора Антуанскаго предмѣстья, Симона, башмачника Тампля^{49}, Треншара, присяжнаго революціоннаго суда — до портныхъ, сапожниковъ, кабатчиковъ, цирульниковъ и прочихъ мастеровыхъ, которые собственными руками «поработали» на сентябрьскихъ убійствахъ ^{50}).

Присоедините къ этому грязный хвостъ всякаго бунта или народной диктатуры, хищниковъ, какъ Журданъ изъ Авиньона, Фуркруа «американца», женщинъ, которыя, какъ Теруань, какъ Роза Лакомбъ и «вязальщицы» Конвента, отреклись отъ своего пола, преступники, подошедшіе подъ амнистію, и всю эту сволочь, которой отсутствіе полиціи предоставило полный просторъ, всѣ эти бродяги, не выносящіе порядка и работы, которые посреди цивилизаціи сохранили инстинкты дикаря и ссылаются на народовластіе, чтобъ удовлетворить прирожденнымъ аппетитамъ своеволія, лѣни и жестокости.

Такъ совершался наборъ якобинской партіи. «Образованіе довело человѣка до порога общихъ идей; поэтому онъ чувствуетъ себя стѣсненнымъ въ закрытомъ кругѣ своей профессіи и онъ стремится за ея предѣлы. Но его образованіе осталось поверхностнымъ или зачаточнымъ; поэтому внѣ своего тѣснаго круга онъ не на мѣстѣ. Онъ имѣетъ представленіе о политическихъ идеяхъ; вотъ почему онъ считаетъ себя способнымъ къ политикѣ. Но онъ знаетъ ихъ лишь въ формулѣ и видитъ ихъ лишь сквозь туманъ; вотъ почему онъ къ ней неспособенъ и какъ пробѣлы, такъ и пріобрѣтенія его ума дѣлаютъ изъ него якобинца».

Дополнимъ эту характеристику возникновенія якобинскаго типа чрезвычайно цѣнными признаніями Дантона, одного изъ наиболѣе видныхъ, сильныхъ темпераментомъ и чистосердечныхъ якобинцевъ — признаніями, какъ онъ сдѣлался якобинцемъ: «Старый порядокъ сдѣлалъ большую ошибку. Онъ далъ мнѣ воспитаніе въ одной бурсѣ гимназіи Дюплесси. Я воспитывался тамъ съ сыновьями вельможъ, которые были мнѣ товарищами и жили со мной въ дружбѣ. Когда я кончилъ, у меня ничего не было; я былъ въ нищетѣ и я искалъ, какъ мнѣ устроиться. Парижская адвокатура неприступна: нужны большія усилія, чтобы въ нее войти. Я не могъ поступить въ военную службу, не обладая ни дворянствомъ, ни протекціей. Церковь не была для меня рессурсомъ. Я не былъ въ состояніи купить себѣ должность, не обладая ни копѣйкой. Мои прежніе товарищи отвернулись отъ меня. Я оставался не при чемъ и лишь послѣ долгихъ лѣтъ мнѣ удалось купить должность адвоката при королевскомъ совѣтѣ. Наступила революція; я и всѣ мнѣ подобные кинулись въ нее. Старый порядокъ принудилъ насъ къ этому, давъ намъ образованіе и не предоставивъ никакой карьеры нашимъ талантамъ»^{51}.

Это заявленіе, — замѣчаетъ Тэнъ, — приложимо также къ Робеспьеру, Демулену, Бриссо, Верньо и другимъ.

При условіяхъ, созданныхъ революціей, возникновеніе и подборъ людей якобинскаго типа вездѣ могли совершаться легко и безпрепятственно. Въ первые мѣсяцы всѣ бросились въ политику, всѣ собирались на митинги и ходили въ клубы. Выборщики, вмѣсто того, чтобы по избраніи депутатовъ разойтись по домамъ, продолжали сходиться, избирали комитеты, посылали депутаціи, составляли адресы. То же дѣлали и всѣ избиратели по мѣстечкамъ или по участкамъ городовъ. Но послѣ федераціи 14 іюля 1790 г. этотъ жаръ значительно остылъ. Дѣловыхъ людей утомляло это хожденіе по клубамъ и имъ надоѣли тысячи разъ слышанныя фразы. Тогда всплыли люди, которыхъ соединяла общая догма — народовластіе, и общая цѣль — захватъ власти. Общая цѣль объединила ихъ въ политическую партію, общая догма придала имъ характеръ секты, и связь якобинцевъ становится тѣмъ болѣе крѣпка, что они одновременно представляли собою и партію и секту. Тэнъ приводитъ разныя цифры, чтобы показать, насколько большинство французовъ стало равнодушно къ политическимъ вопросамъ. Въ Парижѣ изъ 81.200 избирателей на выборахъ отсутствуетъ болѣе 74.000; изъ числа избранныхъ ими выборщиковъ пришло только 200 на выборы депутатовъ въ Законодательное собраніе. Въ Руанѣ изъ 700 выборщиковъ пришло только 160, а въ послѣдній день выборовъ только 60. Совершенно иначе поступали гордецы и догматики: они приняли «въ-серьезъ» свою «царскую власть» и они не только усердно посѣщаютъ собранія, но рѣшились сохранить за собою ту власть, которую они передали своимъ избранникамъ. Ихъ патріотизмъ высшаго качества: если они присягнули конституціи, то съ оговоркой, чтобы были соблюдены права человѣка, и ихъ цѣль не сохраненіе конституціи, а завершеніе революціи.