Вотъ интересные образчики самоуправства суверенныхъ общинъ: городъ Брестъ отправляетъ, несмотря на повторное запрещеніе дистрикта, четыреста человѣкъ съ двумя пушками противъ сосѣдней общины, чтобы заставить ее принять священника, присягнувшаго конституціи. А мелкая община Арнеле-Дюкъ останавливаетъ тётокъ короля, несмотря на паспортъ, выданный министерствомъ, удерживаетъ ихъ у себя, несмотря на распоряженія дистрикта и департамента, продолжаетъ упорствовать, несмотря на спеціальный декретъ Національнаго собранія отпустить ихъ, и посылаетъ двухъ депутатовъ въ Парижъ, чтобы настоять на своемъ. Большинство этихъ волостныхъ и городскихъ управъ были но своему составу едва въ состояніи справляться съ текущими дѣлами въ обыкновенное время, а тутъ на нихъ выпало колоссальное обязательство осуществить революцію, величайшій переворотъ, какой когда либо переживала Франція, ликвидировать старый порядокъ, примѣнить къ дѣлу безчисленные новые законы Національнаго собранія, оберечь населеніе отъ взаимной вражды и междоусобій. Имъ пришлось секвестровать, оцѣнить на четыре милліарда церковныхъ имуществъ, и еще на два съ половиною милліарда имуществъ эмигрантовъ, завѣдовать ими, разбить на участки, продать и заставить заплатить за нихъ. Имъ пришлось выдворить до 8.000 монаховъ и до 30.000 монахинь к обезпечить; экспропріировать 46,000 духовныхъ лицъ, иногда насильно, затѣмъ изгнать, посадить въ тюрьму и содержать. Имъ приходится созывать, размѣщать безчисленныя избирательныя собранія и руководить ими. Составить новые податные списки, распредѣлить между плательщиками новые налоги, новымъ способомъ взимаемые, провѣрять кассу и книги сборщиковъ податей; иногда силою собирать прямые и косвенные налоги; одѣть и вооружить національную гвардію, охранять лѣса, заботиться о подвозѣ продовольствіи, покупать хлѣбъ, иногда за границей, вознаграждать булочниковъ и т. д. Самой энергической и опытной личности, снабженной полномочіемъ свыше, имѣющей въ своемъ распоряженіи дисциплинированную воинскую силу, едва была бы по плечу такая задача — а тутъ, на ея мѣстѣ, муниципалитетъ, у котораго нѣтъ ни авторитета, ни средствъ заставить себя слушать, ни опытности, ни способности, ни даже доброй воли.
«Въ 20.000 муниципій члены общиннаго управленія не умѣютъ ни читать, ни писать». Крестьяне-правители часто не знаютъ даже французскаго языка, и тѣмъ менѣе въ состояніи понять философскій жаргонъ, на которомъ написаны декреты Національнаго собранія. Они приходятъ въ городъ, заставляютъ себѣ истолковать законъ, дѣлаютъ видъ, что поняли, но чрезъ недѣлю возвращаются, ничего не понявши. Однако дѣло идетъ еще хуже, когда они убѣждаются, что уразумѣли смыслъ закона, и принимаются прилагатъ его къ дѣлу. Къ этому невѣжеству ихъ присоединяется осторожный расчетъ, они не хотятъ нажить себѣ враговъ, и, напримѣръ, болѣе чѣмъ годъ спустя послѣ декрета о «патріотической подати» изъ 40.000 общинъ только 2.500 представили податные списки и приступили къ сбору денегъ. Въ городахъ дѣло идетъ лучше: тамъ въ первые два года революціи завѣдываніе дѣлами переходитъ въ руки самой просвѣщенной и либеральный части буржуазіи. Но это та же философствующая буржуазія, которая засѣдаетъ въ Національномъ собраніи, и она такъ же мало способна, какъ и это собраніе, управлять разсыпавшейся націей (nation dissoute). Имъ недостаетъ чутья «общественной опасности» (danger social), которымъ отличается истинный правитель, умѣющій подчинять ощущенія нервной чувствительности общественному долгу.
Къ этому присоединяется другое затрудненіе. Власть, предоставленная муниципалитетамъ для поддержанія общественнаго порядка, дѣйствительна только въ томъ случаѣ, если національная гвардія исполняетъ ихъ приказанія. Но эти выборныя власти не всегда могутъ разсчитывать на покорность своихъ вооруженныхъ избирателей. Нерѣдко, особенно въ селахъ, національная гвардія является съ барабаннымъ боемъ за своимъ мэромъ и заставляетъ его, подъ угрозой штыковъ, своимъ присутствіемъ или даже своимъ приказомъ узаконить насилія, которыя онъ долженъ былъ бы предотвратить; однако, самая главная опасность, которая грозитъ новому порядку, заключается въ томъ, что онъ налагаетъ на гражданъ слишкомъ тяжелое бремя. Каждый гражданинъ несетъ двойную службу, — службу жандарма въ національной гвардіи и службу избирателя на всѣ административныя, судебныя, духовныя и политическія должности. Не проходитъ почти мѣсяца, чтобы избиратели не были созваны, а выборы иногда продолжаются, вмѣсто трехъ дней, три недѣли. Тэнъ разсчитываетъ, что при Національномъ собраніи общественная служба поглощала два дня въ недѣлю, то-есть одну треть времени гражданъ, призванныхъ къ политической дѣятельности.
Такъ какъ эта тяжелая служба падаетъ на людей занятыхъ и трудящихся, то она имъ скоро надоѣдаетъ. Въ первые 6 мѣсяцевъ они несутъ новую службу охотно, — но затѣмъ хотятъ жить для себя: они полагаютъ, что вытащили на своихъ плечахъ завязнувшую въ грязи колесницу — и что этого достаточно; они не намѣрены навсегда запречься въ нее. Число гражданъ, являющихся на выборы, становится все рѣже и рѣже. Но при такомъ отреченіи большинства, верховная власть переходитъ къ меньшинству. Въ обществѣ, гдѣ всѣ должности выборныя, политика становится карьерой для тѣхъ, кто жертвуетъ ей собственнымъ интересомъ, или же ищетъ въ ней личной выгоды — такихъ политиковъ человѣкъ 5–6 въ каждой деревнѣ, нѣсколько сотъ въ городахъ, нѣсколько тысячъ въ Парижѣ. Они-то и есть настоящіе активные граждане (citoyens actifs). За свои хлопоты они пользуются властью, они руководятъ выборами, или избираются сами. Число должностей громадно, — однѣхъ административныхъ около 1.200.000: добыча обильная для людей честолюбивыхъ и для нуждающихся. Такова судьба чистой демократіи, — политика становится спеціальнымъ занятіемъ, и общественныя должности становятся, какъ въ Америкѣ, вознагражденіемъ за этотъ спеціальный политическій трудъ.
Нельзя не отдать справедливости Тэну въ томъ, что онъ съ большой рельефностью выставилъ на видъ недостатки той политической системы, которой руководилось Національное собраніе, и, что еще важнѣе, — такъ сказать осязательно объяснилъ принты и неизбѣжное торжество крайней революціонной партіи. Это торжество, прибавимъ мы, было неминуемымъ слѣдствіемъ основной ошибки, совершенной Національнымъ собраніемъ, — захвата верховной власти во имя доктрины народовластія. До 1789 года верховная власть принадлежала наслѣдственному королю, который еще недавно былъ, хотя и не de jure и не всегда de fact), но, по правительственной теоріи, неограниченнымъ государемъ. Узурпировавши верховную власть, французская демократія не могла предоставить примѣненіе ея развѣнчанному потомку Людовика XIV — и этимъ было вызвано то ненормальное положеніе, которое было отведено королю въ конституціи 1789 года, Демократія 1789 года хотѣла не только царствовать, но и управлять, а съ этими притязаніями было несовмѣстимо продолженіе монархіи, и потому съ тѣхъ поръ законная монархія была въ сущности подорвана во Франціи. Но вожди демократіи, избранные еще при господствѣ монархіи, снабженные инструкціями, въ которыхъ монархическое правленіе признавалось основнымъ политическимъ принципомъ, не хотѣли — ни устранить монархію, ни оставить оружіе въ ея рукахъ во время борьбы съ нею.
Другой принципіальный вопросъ, который пришлось разрѣшить Національному собранію, былъ не менѣе затруднителенъ.
Принципъ народнаго верховенства (souveraineté nationale) былъ провозглашенъ, но, спрашивалось, кому предоставить самую власть — народу или его представителямъ? Кто собственно долженъ былъ стать государемъ во Франціи — Національное собраніе или сами избиратели? А если верховная власть должна быть подѣлена между ними, то на какомъ основаніи и въ какой мѣрѣ? — Вся исторія современной демократіи заключается въ разрѣшеніи этого вопроса, — въ распредѣленіи верховной власти между народомъ и его представительными органами, и центръ тяжести здѣсь передвижной, какъ показываетъ исторія швейцарской демократіи.
Національное собраніе разрѣшило этотъ вопросъ слѣдующимъ образомъ: оно предоставило народнымъ представителямъ всецѣло и исключительно законодательство; народной же массѣ — судъ и администрацію, посредствомъ избранія должностныхъ лицъ. Національное собраніе руководилось при этомъ, конечно, господствовавшими въ то время понятіями о раздѣленіи властей, но мы полагаемъ, что ея политика не менѣе того обусловливалась силою вещей и историческими причинами, и именно той самой анархіей, которую Тэнъ изобразилъ въ такихъ яркихъ краскахъ.
