* * *
При разсмотрѣніи разрушительной дѣятельности Національнаго собранія Тэнъ прежде всего критикуетъ его образъ дѣйствій по отношенію къ аристократіи. Мы должны различать въ этой критикѣ двѣ части. Та, которая относится къ отмѣнѣ гражданскихъ послѣдствій феодализма, вполнѣ справедлива. Развязывая феодальныя отношенія между сеньёромъ и вассаломъ, помѣщикомъ и крестьяниномъ, землевладѣльцемъ и арендаторомъ, Національное собраніе поспѣшило разрубить гордіевъ узелъ; — оно произвело не реформу, а революцію; принесло въ жертву отверченному принципу частный интересъ, собственность и справедливость. Оно не поступило, какъ «Савоя въ 1771, какъ Англія въ 1845, какъ Россія въ 1861 году, — не пришло на помощь бѣднымъ, не разоряя богатыхъ», оно не осуществило свободы безъ насилій надъ собственностью, не примирило интересы и классы. Оно ничего не сдѣлало, чтобы облегчить соглашеніе между сторонами и уплату долга, основаннаго на феодальномъ правѣ, «не установило ни спеціальныхъ посредниковъ, ни кредитныхъ банковъ, ни системы срочнаго выкупа».
Послѣдствія этой оплошности также очень вѣрно представлены: большинство провинціальнаго дворянства разорено окончательно и даже лишилось насущнаго хлѣба; ибо главный его доходъ состоялъ въ сеньёріальныхъ оброкахъ, которые оно получало за землю, сданную въ вѣчное пользованіе; 123 милліона франковъ ежегоднаго дохода, то-есть два съ половиною милліарда капитала, или 5 милліардовъ франковъ по нынѣшней ихъ стоимости, перешли такимъ способомъ изъ рукъ собственниковъ въ руки чиншевиковъ, частью какъ подарокъ, сдѣланный имъ Національнымъ собраніемъ, частью по винѣ этого собранія, которое равнодушно смотрѣло на неплатежъ признанныхъ имъ обязательствъ. Все это совершенно справедливо, нужно только имѣть въ виду, что Національное собраніе было безсильно регулировать мирную и справедливую развязку феодальныхъ отношеній. Уничтоживъ королевскую власть, Національное собраніе оставило Францію безъ правителя — добычей полной анархіи, такъ какъ оно само не имѣло средствъ держать массы въ повиновеніи закону.
Не такъ легко согласиться съ Тэномъ тамъ, гдѣ онъ говоритъ о политическомъ положеніи французскаго дворянства, созданномъ декретами 1789 года. И здѣсь встрѣчаются удачныя мѣста, напримѣръ, то, гдѣ Тэнъ говоритъ о значеніи, которое можетъ имѣть въ политической жизни аристократія, благодаря независимости своего положенія, и о пользѣ, которую она можетъ принести народу, даже при демократическомъ строѣ государства.
Аристократія, — восклицаетъ Тэнъ, — подчиненная общему праву, — великое благо, когда она занята, и особенно когда ею пользуется государство сообразно съ ея способностями; въ доказательство этой мысли онъ удачно сравниваетъ общественную и политическую дѣятельность англійской аристократіи съ паразитами абсолютной демократіи, такъ называемыми politicians Соединенныхъ Штатовъ, и въ виду этого называетъ аристократію самымъ драгоцѣннымъ разсадникомъ, изъ котораго нація можетъ набирать своихъ государственныхъ дѣятелей (hommes d'État){36}.
Безпристрастнымъ наблюдателемъ является Тэнъ и тогда, когда рисуетъ трудное, унизительное положеніе родовой аристократіи при господствѣ крайней демократіи. «Если знатность, родовое богатство, достоинство характера и во внѣшнихъ пріемахъ вызываютъ лишь недоброжелательство со стороны толпы, если для того, чтобы получить ея голосъ, надо жить за панибрата съ избирательными маклерами слишкомъ грязнаго свойства, если наглое шарлатанство, вульгарное разглагольствованіе и подлая лесть — единственныя средства, чтобъ набрать голоса — въ такомъ случаѣ, какъ нынѣ въ Соединенныхъ Штатахъ или какъ нѣкогда въ Аѳинахъ (и — къ сожалѣнію приходится прибавить — «какъ нынѣ во Франціи»), аристократія удаляется въ частную жизнь и скоро впадаетъ въ праздность». И такимъ образомъ пропадаетъ даромъ одна изъ самыхъ великихъ силъ въ государствѣ: «самый лучшій и богатый результатъ прошлаго, самый обширный складъ матеріальнаго и нравственнаго капитала остается непроизводительнымъ». Но читатель Тэна будетъ въ большомъ недоумѣніи, когда захочетъ сдѣлать изъ всего этого практическій выводъ по отношенію къ событіямъ 1789 года. Неужели самое благопріятное разрѣшеніе вопроса о французской аристократіи заключалось, какъ, повидимому, полагаетъ Тэнъ, въ королевской деклараціи 23 іюня, сохранявшей за дворянствомъ положеніе шляхетскаго сословія съ особеннымъ правомъ veto въ государствѣ? Правда, Національное собраніе отвергло не только это предложеніе, но и прочія, болѣе либеральныя, комбинаціи, имѣвшія въ виду создать во Франціи наслѣдственное пэрство или верхнюю палату; но, спрашивается, годилась ли бы французская аристократія въ 1789 году для той роли, которую имѣетъ для нея въ виду Тэнъ? Онъ въ этомъ не сомнѣвается и приводитъ въ доказательство, что философія XVIII вѣка распространялась именно посредствомъ высшаго класса, что никогда не было болѣе либеральной, болѣе гуманной, болѣе склонной къ полезнымъ реформамъ аристократіи. Относительно же провинціальныхъ дворянъ Тэнъ ссылается на слова маркиза де-Феррьера, что, недовольные дворомъ и министрами, они были большею частью демократами{37}.
Но либерализмъ или демократизмъ извѣстнаго дворянства вовсе еще не служатъ ручательствомъ, чтобы оно было способно представить собою политическую аристократію. Либеральное меньшинство среди высшаго и средняго дворянства видѣло свое призваніе въ защитѣ господствовавшей въ то время теоріи народовластія, неблагопріятной для особой политической роли аристократіи въ государствѣ. Большинство же дворянъ отстаивало феодальную старину я привилегіи. Оно было въ оппозиціи королевскому правительству, пока опасалось нарушенія своихъ привилегій со стороны монархіи, — но по той же причинѣ отнеслось безусловно враждебно къ конституціи. Извѣстно, что феодальная партія въ Національномъ собраніи была до такой степени враждебна всякой сдѣлкѣ, что подавала голоса вмѣстѣ съ радикалами противъ приверженцевъ реформъ, и когда въ 1791 году зашла рѣчь о пересмотрѣ конституціи въ болѣе умѣренномъ духѣ, эта попытка оказалась несостоятельною по винѣ феодальной партіи. Затѣмъ, для того, чтобы сдѣлаться политической аристократіей, французское дворянство должно было бы прежде всего перестать быть дворянствомъ, въ смыслѣ шляхетства; но еще въ 1789 году господствовало убѣжденіе, что дворянство можетъ претендовать въ цѣломъ своемъ составѣ на политическое преимущество въ качествѣ особаго сословія, и что французскіе дворяне, принесши въ жертву свои денежныя привилегіи, должны сохранить за собой прочія корпоративныя привилегіи.
Между тѣмъ, вопреки этому шляхетскому преданію, между придворною аристократіею и среднимъ провинціальнымъ дворянствомъ не было не только никакой политической солидарности, но господствовала полная рознь интересовъ и даже вражда. «Французское дворянство, — говоритъ, напр., графъ Ривароль, — было разъединено; придворная и столичная аристократія (celle de Paris), давно уже ненавистная вслѣдствіе денежнаго ажіотажа и монополіи королевской милости, была покинута провинціальнымъ дворянствомъ». Поэтому вина въ томъ, что революція не отвела должнаго мѣста аристократіи, не сумѣла утилизировать французское дворянство, падаетъ и на самое дворянство. Причины этого нужно искать не въ однѣхъ крайностяхъ демократической теоріи, но и въ историческихъ условіяхъ, въ неподготовленности и неспособности французской аристократіи къ той роли, которую ей навязываетъ Тэнъ. Доказательствомъ справедливости этого замѣчанія служитъ дальнѣйшее поведеніе большей части французской аристократіи. Французское дворянство въ общей массѣ оставалось вѣрнымъ феодальному рыцарскому преданію не только въ эпоху перваго рѣзкаго столкновенія съ новымъ противоположнымъ началомъ, но и послѣ революціи; оно возвело въ принципъ отреченіе отъ всякой практической сдѣлки и обрекло себя на безплодную роль въ исторіи своего народа своимъ союзомъ съ клерикализмомъ, сдѣлавшись орудіемъ чуждаго государству интереса — ультрамонтанской церкви.
