Вотъ нѣсколько словъ о послѣдней порѣ этихъ салоновъ: «De toutes parts, au moment où ce monde finit, une complaisance mutuelle, une douceur affectueuse vient, comme un souffle tiède et moite d’automne, fondre ce qu’il y avait encore de dureté dans sa sécheresse et envelopper dans un parfum de roses mourantes les élégances de ses derniers instants».
О перемѣнѣ, какая произошла во французскомъ языкѣ подъ вліяніемъ классическаго духа, Тэнъ говоритъ: «On en ôte (изъ языка) quantité de mots expressifs et pittoresques, tous ceux qui sont crus, gaulois ou naïfs, tous ceux qui sont locaux et provinciaux ou personnels et forgés, toutes les locutions familières et proverbiales, nombre de tours familiers brusques et francs, toutes les métaphores risquées et poignantes, presque toutes ces façons de parler inventées et primesautières qui par leur éclair soudain font jaillir dans l’imagination la forme colorée exacte et complète des choses, mais dont la trop vive secousse choquerait les bienséances de la conversation polie».
Совершенно противоположенъ этому языкъ самого Тэна съ его locutions brusques et franches, съ его métaphores risquées: «Sauf Buffon tous mettent dans leur sauce des piments, c’est — à — dire des gravelures ou des crudités. Dans ses deux grands romans Diderot les jette à pleines mains, comme en un jour d’orgie. A toutes les pages de Voltaire ils croquent sous la dent comme autant de grains de poivre. Vous les retrouvez, non pas piquants, mais âcres et d’une saveur brûlante dans la Nouvelle Héloïse, en vingt endroits de l’Emile et d’un bout à l’autre des Confessions».
Характеристику Вольтера, чрезвычайно живую и мѣткую, но которую было бы длинно приводить цѣликомъ, онъ заканчиваетъ словами: «Le merveilleux chef d’orchestre qui depuis cinquante ans menait le bal tourbillonant des idées graves ou court-vêtues, et qui, toujours en scène, toujours en tête, conducteur reconnu de la conversation universelle, fournissait le motif, donnait le ton, marquait la mesure, imprimait l’élan et lançait le premier coup d’archet».
Состояніе умовъ передъ революціей описано въ нѣсколькихъ словахъ слѣдующимъ образомъ: «Dans ce grand vide des intelligences les mots indéfinis de liberté, d’égalité, de souveraineté du peuple, les phrases ardentes de Rousseau et de ses successeurs, tous les nouveaux axiomes flambent comme des charbons allumés et dégagent une fumée chaude, une vapeur enivrante. La parole gigantesque et vague s’interpose entre l’esprit et les objets; tous ses contours sont brouillés et le vertige commence».
Пробужденіе въ образованномъ обществѣ соціальнаго вопроса облечено въ реалистическій образъ, поражающій читателя своей изысканной простотой и контрастомъ между будничнымъ явленіемъ, о которомъ идетъ рѣчь, и соціальной идеей, такимъ способомъ выражаемой. «C’est entre 1750 et 1760 que les oisifs qui soupent commencent à regarder avec compassion et alarme les travailleurs qui ne dînent pas».
Мысль, что революціонная теорія была безсознательно взлелѣяна аристократическими салонами, выражена въ граціозной параболѣ: «Une fois la chimère est née, ils la recueillent chez eux comme un passe-temps de salon, ils jouent avec le monstre tout petit, encore innocent, enrubanné comme un mouton d’églogue; ils n’imaginent pas qu’il puisse jamais devenir une bête enragée et formidable; ils le nourrissent; ils le flattent, puis de leur hôtel ils le laissent descendre dans la rue».
Если бы кому нибудь показалось, что этотъ образъ внушенъ Тэну нерасположеніемъ къ революціи, тотъ пусть прочтетъ поразительно аналогическое мѣсто у Герцена, написанное за много лѣтъ до книги Тэна: «не существуютъ эти удивительныя гостиныя, гдѣ подъ пудрой и кружевами — аристократическими ручками взлелѣяли и откормили аристократическимъ молокомъ львенка, изъ котораго выросла исполинская революція» {17}).
Мы дошли до момента, когда «химера» выпущена на улицу; въ слѣдующемъ томѣ Тэнъ описываетъ, какъ она выростаетъ и овладѣваетъ Франціей.
Народовластіе въ монархіи — Démocratie royale.
2 Національная гвардія штыками заграждаетъ путь королю.
Глава третья Анархія
1. Анархія стихійная
Всѣ предшественники Тэна въ исторіи революціи начинали ее съ изображенія параднаго зрѣлища въ Версали — въ королевской залѣ «Увеселеній» (des Menus Plaisirs), когда послѣ долгаго промежутка собрались въ послѣдній разъ Генеральные Штаты Франціи. Тэнъ поступилъ иначе. Онъ сразу показываетъ читателю подполье блестящей обстановки, которое должно было поглотить и короля-освободителя и большинство тѣхъ тысячи двухсотъ депутатовъ, привѣтствовавшихъ его своимъ восторженнымъ Vive le Roi.
Извѣстно, что когда герцогъ Ларошфуко-Ліанкуръ разбудилъ Людовика XVI, чтобы сообщить ему о взятіи Бастиліи, король воскликнулъ: «Такъ это бунтъ!» — (c’est, donc une révolte). «Нѣтъ, сиръ, возразилъ герцогъ, — это революція». Въ томъ-то и было дѣло, что оказался правъ не король, а герцогъ, и ошибка не только Людовика XVI, но и всего его правительства заключалась именно въ томъ, что они не сознавали, съ чѣмъ имѣютъ дѣло, а именно съ кореннымъ государственнымъ переворотомъ. Но Тэнъ несогласенъ ни съ королемъ, ни съ герцогомъ, и прибавляетъ отъ себя: «событіе было еще серьезнѣе». Власть не только ускользнула изъ рукъ короля, но и не попала въ руки Національнаго собранія; она волочилась по землѣ, была въ рукахъ спущенной съ цѣпи толпы, въ рукахъ насильственнаго и, возбужденнаго сброда, который подбиралъ ее, какъ брошенное на улицѣ оружіе. На дѣлѣ уже не существовало болѣе правительства, искусственное общественное зданіе рушилось цѣликомъ — все возвратилось къ первобытному состоянію. То была не революція, «а разложеніе». Ce n’était pas une révolution, mais une dissolution.
Въ этомъ выраженіи, избранномъ нашимъ историкомъ для характеристики состоянія Франціи въ 1789 года, заключается новая, свѣжая мысль, внесенная имъ въ объясненіе французской революціи. Онъ хочетъ этимъ сказать, что не однѣ ошибки правительства, не одна только близорукость и нерѣшительность Людовика XVI и его министровъ — не одно только доктринерство и честолюбіе депутатовъ третьяго штата повергли Францію въ пучину революціи. Дѣло было въ томъ, что реформа, на которую наконецъ рѣшился Людовикъ XVI и ради которой онъ созвалъ Генеральные Штаты, застала французское общество и народную массу въ состояніи полнаго разложенія, совершенной анархіи, умственной и политической. Внезапность и стремительность этой неожиданно и повсемѣстно нахлынувшей анархіи Тэнъ выражаетъ словомъ l'anarchie spontanée и это выраженіе служитъ ему для обозначенія всей первой книги его перваго тома революціи.
Парижъ игралъ такую руководящую роль въ исторіи революціи, что, естественно, всегда сосредоточивалъ на себѣ вниманіе ея историковъ. Въ виду этого и установилось общепринятое мнѣніе, что взятіе Бастиліи толпой 14 іюля было сигналомъ для анархіи, овладѣвшей селами и городами Франціи. Тэнъ расширилъ и углубилъ вопросъ. Королевское правительство потому было такъ безсильно по отношенію къ парижской толпѣ, что уже нигдѣ не имѣло опоры, что уже повсюду толпа разнуздалась, не повиновалась мѣстнымъ властямъ, а эти послѣднія не подчинялись центральному правительству. Анархія повсемѣстно водворилась прежде, чѣмъ она была офиціально признана правительствомъ въ Парижѣ.
Понятно, какъ много свѣта можетъ внести эта точка зрѣнія въ исторію революціи. Посмотримъ же, какъ объясняетъ Тэнъ возникновеніе этой «самородной анархіи». Его изложеніе поучительно не для одной только исторіи французской революціи. Лѣто 1788 года было чрезвычайно знойно и хлѣбъ плохо уродился, а передъ самой жатвой градъ уничтожилъ ее на пространствѣ 60 льё отъ Нормандіи до Шампаньи. Крайне суровая зима довершила бѣдствіе: въ декабрѣ Сена замерзла отъ Парижа до Гавра. Весною 1789 повсюду обнаружился голодъ. Во многихъ приходахъ четвертая часть населенія нищенствовала; въ Лотарингіи «половина его умираетъ съ голода»; въ Парижѣ число недостаточныхъ утроилось: на рынкахъ нѣтъ хлѣба; передъ 14-мъ іюля голодъ далъ себя чувствовать еще сильнѣе. Читатель найдетъ у Тэна подробно составленный обзоръ проявленій голода и сопровождавшихъ его бѣдствій — безработицы, раздраженія отъ напраснаго ожиданія толпы у дверей пустыхъ хлѣбныхъ лавокъ и тревожный страхъ при мысли, что завтра совсѣмъ не будетъ хлѣба.
