Классическій духъ усвоилъ себѣ математическій методъ. Онъ заключается въ томъ, чтобы, взявши нѣсколько очень простыхъ и общихъ понятій и не справляясь съ опытомъ, сравнивать и комбинировать ихъ, и изъ полученнаго результата выводить посредствомъ чистыхъ разсужденій всевозможныя послѣдствія. Этотъ методъ одинаково преобладаетъ какъ у приверженцевъ «чистой идеи», такъ и въ школѣ сенсуалистовъ, хотя бы они называли себя послѣдователями Бэкона и отвергали врожденныя идеи. Подобно тому, какъ Кондильякъ присваиваетъ психологіи ариѳметическій методъ, такъ Сіезъ, относясь съ глубокимъ презрѣніемъ къ исторіи, прилагаетъ тотъ же способъ къ политикѣ. Какъ Кондильякъ съ помощью ощущенія считалъ возможнымъ объяснить строй человѣческой души, такъ Руссо, на основаніи понятія о договорѣ, смѣло строитъ новое общество и государство. Кондорсе восхваляетъ этотъ методъ какъ послѣдній шагъ философіи, съ помощью котораго она поставила вѣчную преграду между современнымъ человѣчествомъ и старинными заблужденіями его младенчества. Посредствомъ этого метода открыты права человѣка, выведенныя математическимъ путемъ изъ одного основного понятія. Взаимодѣйствіе двухъ составныхъ элементовъ, т. е. научнаго результата и господствовавшаго во Франціи классическаго духа, породило доктрину, которая показалась новымъ откровеніемъ. Эта доктрина заключалась въ убѣжденіи, что наступилъ вѣкъ разума и царство истины и что право этой истины должно быть признано абсолютнымъ.
Опираясь на признанный за нимъ новый авторитетъ, разумъ принялся критиковать все существующее и пересматривать его права на жизнь. До сихъ поръ роль, которую игралъ разумъ въ человѣческомъ обществѣ, была незначительна; онъ уступалъ первое мѣсто преданію. Но теперь роли ихъ мѣняются. Монархія Людовика XIV и Людовика XV расшатала авторитетъ преданія; съ другой стороны, наука возвысила авторитетъ разума. Преданіе сходитъ на второй планъ и первое мѣсто занимаетъ разумъ, подвергая своему анализу государство, законы, обычаи.
По мнѣнію Тэна, бѣда заключалась въ томъ, что разумъ, принимая на себя провѣрку всего существующаго, не былъ просвѣщенъ исторической наукой, не понималъ значенія преданія или, какъ здѣсь выражается Тэнъ, наслѣдственнаго предразсудка. И разумъ, вмѣсто того, чтобы признать въ своемъ соперникѣ старшаго брата, съ которымъ нужно подѣлиться, усматривалъ въ его владычествѣ одну лишь узурпацію.
Въ оцѣнкѣ тѣхъ историческихъ явленій, которыя Тэнъ разумѣетъ подъ именемъ «наслѣдственныхъ предразсудковъ», мы опять встрѣчаемся съ тѣмъ реалистическимъ отношеніемъ къ исторіи, на которое мы указывали уже по поводу первой книги. Тэнъ видитъ въ «наслѣдственныхъ предразсудкахъ» своего рода безсознательный разумъ — une sorte de raison qui s’ignore; онъ говоритъ, что преданіе, подобно наукѣ, коренится въ длинномъ рядѣ накопленныхъ опытомъ истинъ. Обычаи и повѣрья, которые намъ теперь кажутся произвольными, условными, были первоначально общепризнанными средствами, служившими для общественнаго блага. «Культура человѣческой души основана на цѣломъ рядѣ обычаевъ, долго неизвѣстныхъ человѣку и лишь медленно, постепенно установившихся; они заключаются въ слѣдующемъ: не употреблять въ пищу человѣческаго мяса, не убивать безполезныхъ стариковъ, не бросать, не продавать и не убивать слабыхъ дѣтей, питать отвращеніе къ кровосмѣшенію и всякимъ другимъ противоестественнымъ обычаямъ, быть единственнымъ и признаннымъ владѣтелемъ особаго поля, внимать высшему голосу скромности, человѣколюбія, чести, голосу совѣсти. Вообще, чѣмъ древнѣе и чѣмъ болѣе распространенъ какой-нибудь обычай, тѣмъ болѣе онъ имѣетъ основанія въ глубокихъ соображеніяхъ физіологическаго или гигіеническаго свойства и въ общественной предусмотрительности».
Такъ напримѣръ, касты Тэнъ объясняетъ «необходимостью сохранить въ чистотѣ расу героическую и мыслящую, устраняя примѣсь худшей крови, которая повлекла бы за собою умственное разслабленіе или преобладаніе низшихъ инстинктовъ». Въ такомъ же духѣ объясняется государство и религія. По мнѣнію Тэна, государство, по крайней мѣрѣ въ Европѣ, по своему происхожденію и существу военное учрежденіе, гдѣ героизмъ сдѣлался защитникомъ права. Религія по своей сущности — метафизическая поэма, сопровождаемая вѣрой. «Ей нужны обрядность, легенда, церемоніи для того, чтобъ дѣйствовать на народъ, на женщинъ, на дѣтей, на простодушныхъ, на человѣка, погруженнаго въ практическую жизнь, наконецъ, на самый человѣческій умъ, такъ какъ идеи невольно воплощаются въ образы. Благодаря этой осязательной формѣ, религія можетъ положить на вѣсы человѣческой совѣсти страшную тяжесть, она можетъ служить противовѣсомъ эгоизму, задерживать безумный потокъ грубыхъ страстей, устремить волю на самоотверженіе и преданность (dévouement), она можетъ оторвать человѣка отъ него самого, чтобы предоставить его всего служенію истинѣ или своему ближнему, создать аскетовъ и мучениковъ, сестеръ милосердія и миссіонеровъ».
Но это унаслѣдованное преданіе, кромѣ того, что оно, подобно инстинкту, есть слѣпое проявленіе разума, имѣетъ еще другое право на уваженіе со стороны послѣдняго. Дѣло въ томъ, что разумъ для того, чтобы получить практическое значеніе, долженъ сначала самъ принять форму преданія и предразсудка. Чтобъ какая-нибудь доктрина овладѣла умами людей, сдѣлалась руководящимъ мотивомъ дѣйствія, необходимо, чтобъ она превратилась въ привычку, сдѣлалась предметомъ вѣры и безсознательнаго влеченія. За исключеніемъ немногихъ ученыхъ большинство людей все еще получаетъ свои идеи свыше, и академія наукъ во многихъ отношеніяхъ заступаетъ мѣсто древнихъ соборовъ. Разумъ же въ XVIII в. не обладалъ ни достаточнымъ историческимъ опытомъ, ни способностью руководиться опытомъ. Вслѣдствіе этого никто не понималъ въ то время ни прошедшаго, ни настоящаго. Не зная людей, нельзя было понять учрежденій; никто не подозрѣвалъ, что истина должна была облечься въ легенду, что право могло утвердиться только посредствомъ силы, что религія должна была принять жреческій характеръ, а государство — характеръ военный. Не объяснивъ себѣ прошлаго, нельзя было уразумѣть настоящее. Никто изъ салоннаго общества не имѣлъ вѣрнаго понятія ни о крестьянахъ, ни о жителяхъ провинціальныхъ городковъ и первобытномъ состояніи ихъ ума. Никому не приходило въ голову, что 20 мил. людей, и даже больше, едва возвысились надъ умственнымъ состояніемъ среднихъ вѣковъ, и что поэтому общественное зданіе, для нихъ пригодное, должно было въ своихъ общихъ очертаніяхъ сохранять средневѣковой строй. Однимъ словомъ, никто не сознавалъ, что неразвитымъ, безсознательно живущимъ людямъ — «il n'y а de religion que par le curé — et d'état que par le gendarme» — религія доступна только въ образѣ священника, а государство — въ образѣ жандарма.
Вслѣдствіе коренного заблужденія разума, не оцѣнившаго того значенія, какое имѣли наслѣдственные предразсудки, онъ ополчился противъ преданія съ тѣмъ, чтобы ниспровергнуть его владычество и замѣнить царство лжи — царствомъ истины. Эта ошибка разума проистекала изъ салоннаго характера французскаго общества и его образованія.
Въ этой мысли заключается исходная точка критики, которой Тэнъ подвергаетъ умственное движеніе XVIII в., мѣрило, опредѣляющее его отношеніе къ столь прославленнымъ литературнымъ дѣятелямъ этой эпохи. Описывая войну разума противъ преданія, Тэнъ слѣдуетъ общепринятому раздѣленію умственнаго движенія XVIII вѣка на два періода, или, какъ выражается онъ, на двѣ философскія экспедиціи. Направленіе перваго похода, вождемъ котораго былъ Вольтеръ, Тэнъ характеризуетъ тѣмъ, что преданіямъ и предразсудкамъ французовъ писатели стали противопоставлять преданія и предразсудки другихъ странъ и временъ, вслѣдствіе чего всѣ эти преданія утрачивали свои часы; древнія учрежденія лишались своего божественнаго характера, представлялись дѣломъ человѣка, плодомъ времени, результатомъ условнаго соглашенія. Скептицизмъ началъ проникать черезъ всѣ бреши. «Но анализъ, разлагавшій религіозныя системы, политическія учрежденія и гражданскіе законы, другъ другу противоречившіе, не сводилъ ихъ къ нулю; въ основаніи положительныхъ религій, которыя разумъ считалъ ложными, онъ находилъ естественную религію, которую признавалъ истинной; подъ оболочкою законодательныхъ системъ разумъ признавалъ общій естественный законъ, начертанный въ сердцѣ людей и подразумеваемый разнообразными сводами законовъ.
