Передъ такой блестящей картиной быта и нравовъ должна умолкнуть всякая критика. Критикъ становится простымъ референтомъ и съ трудомъ можетъ оторваться отъ подлинника, неохотно воздерживаясь отъ удовольствія приводить всѣ страницы и мѣста, которыя особенно удались автору. Вторая книга, безъ сомнѣнія, представляетъ лучшую часть всего произведенія. Талантъ Тэна имѣлъ возможность развернуться здѣсь въ полномъ блескѣ; ему не мѣшала въ этомъ никакая школьная доктрина, бросающая ложный свѣтъ на картину, какъ въ третьей книгѣ, не мѣшала и «злоба дня», какъ въ пятой. Дворъ Людовика XIV и жизнь его аристократіи, — когда-то предметъ безконечныхъ обличеній и ожесточенныхъ нападокъ, — въ настоящее время настолько отошли въ область воспоминаній, что сатирикъ можетъ уступить мѣсто художнику, и историкъ, водя читателя по разукрашеннымъ заламъ Версальскаго дворца и вспоминая о безразсудныхъ тратахъ и легкомысліи его обитателей, въ то же время можетъ наслаждаться, какъ передъ картиной Вато, и блескомъ красокъ, и утонченной граціей жизни, которые были плодами этихъ тратъ и этого легкомыслія. Тэнъ это понялъ своей тонкой натурой, и его даръ пластическаго, живого образа далъ ему возможность развернуть передъ читателемъ столь же привлекательную, сколько и правдивую въ научномъ отношеніи картину. Эта картина оставляетъ послѣ себя тѣмъ болѣе глубокое впечатлѣніе, что Тэнъ вполнѣ артистическимъ образомъ смѣнилъ ее другой картиной, представляющей совершенный контрастъ колорита. За цвѣтущей эпохой «салоновъ» слѣдуетъ другая, когда содержаніе салонной жизни измѣняется, а затѣмъ быстро и неожиданно наступаетъ катастрофа, поглотившая это блестящее общество салоновъ и обнаружившая его слабость и нравственную несостоятельность.
* * *
Салонная жизнь, какъ она ни была пріятна, съ теченіемъ времени начала казаться пустой; искусственность и сухость, составляющія принадлежность свѣтской жизни, доведены были до крайности; число дозволяемыхъ свѣтомъ поступковъ было такъ же ограничено, какъ и число принятыхъ модою словъ; беззаботное равнодушіе породило эгоизмъ. Женщины первыя стали тяготиться такимъ положеніемъ дѣла, и тогда, подъ вліяніемъ моды, начала развиваться иного рода аффектація — чувствительность. «Рѣчь зашла о томъ, что нужно возвратиться къ природѣ, восхищаться деревней и простотой сельскихъ нравовъ, интересоваться поселянами, быть гуманнымъ, имѣть сердце, наслаждаться прелестью и нѣжностью естественныхъ привязанностей, быть мужемъ и отцомъ; болѣе того, нужно имѣть душу, добродѣтели, религіозныя чувства, вѣрить въ Провидѣніе и въ безсмертіе души, быть способнымъ къ энтузіазму». Литература, живопись, театръ начинаютъ служить новой модѣ; подъ ея вліяніемъ измѣняются обычаи, семейная жизнь и отношеніе свѣтскаго общества къ народу. Чувства, рѣчи и нравы получаютъ идиллическій оттѣнокъ, и весь міръ представляется идилліей. Эта перемѣна окончательно ослабляетъ и обезоруживаетъ нѣкогда воинственную аристократію. «А между тѣмъ въ этомъ мірѣ, — замѣчаетъ историкъ, тотъ, кто хочетъ жить, долженъ бороться. Владычество есть принадлежность силы, какъ въ природѣ, такъ и въ мірѣ человѣческомъ. Всякое существо, теряющее искусство и энергію защищаться, дѣлается добычей грубыхъ инстинктовъ, которые его окружаютъ, и тѣмъ вѣрнѣе, чѣмъ ярче его блескъ; неосторожность и даже привлекательность его выдаютъ заранѣе». Но французская аристократія не понимаетъ опасности, ей грозящей; живя въ своей узкой сферѣ, она не знаетъ дѣйствительности; не бывало еще никогда въ мірѣ примѣра такого полнаго и добровольнаго ослѣпленія. Когда опасность становится очевидной, у аристократіи не оказывается силы ей противодѣйствовать. Всякое рѣшительное, нѣсколько грубое дѣйствіе противно обязанностямъ, которыя свѣтская жизнь налагаетъ на каждаго благовоспитаннаго человѣка.
«Противъ дикой, свирѣпѣющей толпы — они (les princes et les nobles) совершенно безпомощны. Они не обладаютъ болѣе тѣмъ физическимъ превосходствомъ, которое можетъ обуздать эту толпу, ни тѣмъ грубымъ шарлатанствомъ, которое ее привлекаетъ, ни тѣми уловками плута-Скапена, какими онъ умѣетъ отвести глаза; а для того, чтобы укротить свирѣпость разнузданнаго звѣря, нужно было бы употребить въ дѣло всѣ средства энергическаго темперамента и животной хитрости» {15}). Но этихъ средствъ у нихъ нѣтъ; всесильное воспитаніе подавило, смягчило, ослабило въ нихъ самый жизненный инстинктъ. Даже въ виду смерти у аристократа-француза не закипаетъ кровь отъ гнѣва, не напрягаются мгновенно всѣ силы и способности, не является слѣпой, неудержимой потребности бить того, кто бьетъ. Они послушно идутъ въ тюрьму, — вѣдь буйство было бы неприлично. И въ тюрьмѣ они продолжаютъ вести салонную жизнь: «Какъ женщины, такъ и мужчины продолжаютъ одѣваться съ тщаніемъ, дѣлаютъ другъ другу визиты, однимъ словомъ, заводятъ у себя салонъ, хотя бы то было въ концѣ какого-нибудь коридора, при четырехъ свѣчахъ; тутъ шутятъ, пишутъ мадригалы, сочиняютъ пѣсенки: они стоятъ на томъ, чтобъ и здѣсь оставаться любезными, веселыми и изящными по- прежнему. Неужели нужно сдѣлаться мрачнымъ и утратить благовоспитанныя манеры изъ-за того только, что случайно васъ засадили въ плохую гостиницу? — Даже передъ судьями, на колесницѣ, везущей ихъ на казнь, они сохраняютъ свое достоинство и свою улыбку; особенно женщины идутъ на эшафотъ съ той же легкостью поступи, съ тѣмъ же яснымъ лицомъ, съ какимъ онѣ, бывало, принимали гостей у себя въ салонѣ. Это — высшая степень жизненнаго искусства (savoir vivre), которое было возведено въ единственный долгъ и сдѣлалось для этой аристократіи второю природой; эту черту мы находимъ вездѣ какъ въ хорошихъ свойствахъ, такъ и въ порокахъ, въ способностяхъ и въ слабостяхъ аристократіи, въ ея процвѣтаніи и въ ея паденіи; эта же черта скрашиваетъ самую смерть, до которой она и довела аристократію».
Описывая трагическую судьбу той части французской аристократіи, которая сдѣлалась жертвой террора, Тэнъ вышелъ изъ предѣловъ задачи, поставленной для перваго тома, но такое заключеніе эпопеи «салоновъ» было ему необходимо для полноты историческаго образа. Реалистическій языкъ, представленія и сравненія, заимствованныя изъ области животнаго царства, дѣлаютъ мысль автора еще рельефнѣе и усиливаютъ впечатлѣніе, производимое на читателя этимъ эпилогомъ.
* * *
Указаніе на салонный характеръ двора и всей жизни французской аристократіи служитъ для Тэна не только средствомъ, чтобъ осмыслишь всѣ собранные имъ бытовые факты и черты, чтобъ объяснить историческую роль и судьбу французской аристократіи, но авторъ, въ то же время, пользуется этимъ, чтобъ пролить особый свѣтъ на характеръ умственнаго движенія во французскомъ обществѣ XVIII вѣка и объяснить результаты, которые оно дало во время революціи. Оригинальная мысль — представить королевскую Францію въ видѣ блестящаго салона — служитъ Тэну звеномъ, связующимъ обѣ половины его сочиненія, и даетъ ему возможность рельефнѣе, чѣмъ то удалось кому-либо изъ его предшественниковъ, выставить на видъ взаимную связь, существовавшую между французскимъ обществомъ и французской философіей въ XVIII вѣкѣ, между историческими фактами и идеями, между политическимъ режимомъ и доктриной.
Тѣ современники французской революціи, которые были ея противниками, считали главнымъ образомъ философію XVIII в. причиной своихъ несчастій, а писатели-легитимисты и клерикалы и теперь еще держатся такого взгляда и обвиняютъ во всемъ превратныя идеи Вольтера, энциклопедистовъ — и франмасоновъ. Иначе поступаютъ защитники революціи: не отрицая культурнаго значенія философскихъ идей XVIII в., они подробно останавливаются на признакахъ, указывавшихъ на гнилость политическаго и общественнаго строя стараго порядка. Нѣкоторые изъ либеральныхъ историковъ считаютъ даже непосредственное вліяніе философіи очень незначительнымъ. Зибель, наприм., указывая на состояніе цензуры и книжной торговли, увѣряетъ, что идеи Вольтера и Руссо мало проникали въ ряды буржуазіи, а Валлонъ, авторъ одного изъ новѣйшихъ сочиненій, касающихся состоянія Франціи до 1789 г., выражается такъ объ этомъ вопросѣ: «Историки, считавшіе философію славной или позорной виновницей революціи, очевидно, заблуждались, и ихъ ошибка, которую по очереди эксплоатировали самыя различныя партіи для того, чтобъ возвеличить философію, или же съ цѣлью смягчить вину духовенства, — эта ошибка не позволила послѣдующимъ поколѣніямъ извлечь изъ этого кроваваго прошлаго должное поученіе». У Тэна этотъ вопросъ получаетъ первостепенное значеніе. Онъ не только говоритъ подробно о руководящемъ вліяніи философіи XVIII вѣка, но онъ анализируетъ ее и объясняетъ, въ чемъ именно заключалось это вліяніе — притомъ не только на происхожденіе революціи, но и на самый характеръ, на ходъ и исходъ ея.
