— Они продолжают верить в давнишнее требование — требование тысяча восемьсот сорок восьмого года: работы! — говорил Либертад. — Это крик рабочих, которые сами предлагают ковать свои цепи! Рабочие согласны делать движения, рождающие смерть: они изготовляют пушки, ружья, сабли, порох, крейсеры, мины и многое другое!.. Целые города построены и питаются за счёт военной язвы, патриотической гнили, за счёт развития смертоносной работы. В городах, на улицах во всех странах встречаешь пропитанных спиртом или патриотическими чувствами людей, они кричат: «Да здравствует армия, да здравствует сифилис, да здравствуют солдаты, да здравствуют вши, да здравствует грязь, да здравствует честь!»
Когда Либертад начинал развивать такого рода мысли, он совершенно переставал считаться с тем, где он находится. Он кричал, декламировал, приподнимался на костылях. Ему было всё равно — будь то в кафе или на улице. До некоторой степени его защищало то, что он калека.
Катерина не сходилась с ним также по вопросу о машинизме. У этого лирика на костылях была точка зрения, шедшая вразрез с её давнишней любовью к Руссо, которая когда-то сблизила её с Жаном Тьебо.
«Люди, — объяснял Либертад, — сердятся на машину, как ребёнок сердится на нож, которым он обрезался».
Но и здесь, как всегда, он считал, что виноват сам рабочий: пусть пеняет на свою неловкость, неуменье или слабость. Вагоновожатый в метро, который в течение десяти часов прикован к своей машине, мог бы ведь просто поставить на своё место в течение пяти часов контролёра… А тот — знай билеты пробивает… Либертад повторял жест контролёра с таким оскорблённым выражением, что Катерине становилось немножко смешно.
Но с каким бы удовольствием она ни слушала Либертада, как ни ценила она жар и смелость тех людей, которых встречала возле него, — ни постоянное обновление этого круга, куда, как правило, принимали всякого, никогда не спрашивая, откуда и кто он, ни необычное мелькание странных, тут же исчезавших лиц, сумасшедших, преступников, существ без имени, без судьбы, без цели, — ничто не могло заполнить ужасающую пустоту жизни Катерины Симонидзе.
Она попробовала было заняться музыкой, единственным, что по-настоящему заставляло её забывать весь мир и свою жизнь. Она стала брать уроки, в которых когда-то, когда она была ещё ребёнком, госпожа Симонидзе отказала ей. Она набросилась на музыку, не зная меры. Она училась также и пению. Но было поздно: Катерина поняла, что никогда не достигнет того мастерства, которое бы у неё было, если бы она начала учиться лет десяти. Она бросила музыку.
Ну хорошо, она могла провести несколько часов тут или там, но время точно остановилось. Оно было похоже на замёрзший фонтан. Катерина пугалась, думая о предстоящем дне, о вечере. Читать… Ну что ж, ещё одна книга! То же, что и романы в жизни, все на один лад: ещё один мужчина. Хорошо, она старалась увлечься этой игрой. Ей нестерпимо нравились молодые мальчики, как мужчине нравятся актрисы. Их тело. Их сила. Чемпионы тенниса, — и если бы только они! Какие-то сутенёры. Среди них не нашлось ни одного, с кем бы она могла разговаривать. В её желаниях был разлад. Её влекло к каким-то грубым животным или к хорошеньким тупым мальчикам, а те, к которым она могла бы привязаться не только физически, были немощные существа, люди, лишённые привлекательности, от которой она не могла отказаться в угоду идеям. Она всё-таки не могла бы любить Либертада.
Даже, чтобы провести время.
Тысяча девятьсот седьмой год, например. Лучше не думать о том, что это был за год: ужас, сплошной ужас. Вроде кости поперёк горла.
XVIII
Тысяча девятьсот восьмой год был немногим лучше. С каждым днём Катерина всё сильнее чувствовала тяжесть своей ненужной, нелепой жизни, или, как говорила она, жизни вообще. Может быть, за столько веков, что женщины сидят и вышивают за оконными занавесочками или шатаются от фонаря к фонарю на углах улиц, поджидать мужчин стало конечной целью их существования. Катерина не могла согласиться на это.
На её долю выпало немного иллюзий: несколько июльских дней в Савойе, перед стрельбой в Клюзе. Когда надежда, безрассудная, смутная надежда, в ней возрождалась, Катериной овладевали мысли о любви. Ах, если б она кого-нибудь любила! Но неожиданно она замечала, что любовь — это чудовищный обман. Любить! Оказаться вдруг во власти какого-то человека, чтобы с ней было то же, что с другими: рабство, бесконечные часы вышивания за занавесочками. Нет, ни за что!
Пока что она с невероятной усталостью плыла по течению часов, дней, недель. Вот миновал ещё один сезон. Замечательнейшая в мире весна, самое знойное лето, день — и нет их, и уже наступает разумная осень, правдивая зима. Если вы когда-нибудь скучали в праздничные дни, может быть, вы поймёте жизнь Катерины. Неизвестно почему, но хочется воспользоваться свободным днём, выезжаешь со знакомыми, с семьёй куда-нибудь в пыльное место, где растут жалкие деревца. Это называется выехать на лоно природы. Идёшь немного дальше в надежде, что там будет лучше. Встречаешься с другими гуляющими, они рассуждают так же, как и ты, но в обратном порядке. Разговоры. Людям не кажется удивительным то, что они разговаривают. Разговор — это игра, похожая на калейдоскоп, только восхищаться в нём нечем. Потрясёшь человека, и из его слов складываются новые дурацкие созвездия. К вечеру начинаешь чувствовать усталость, а до дома ещё далеко. Отчего это люди так редко бросаются под пригородные, возвращающиеся к ночи поезда, отчего они так редко бросаются под эти поезда, держа в руках нелепые букеты из веток безделья?
У Катерины были, что называется, друзья. Она бывала у них, садилась в кресло с подушками. На маленькие столики перед гостями ставили птифуры. Мысли и слова порхали в свете розовых абажуров. В середине комнаты раскинулась большая пустыня или поле — французский ковёр с блеклыми цветами. Женщины составляют часть декорации в зависимости от расположения стульев, на них интересные платья, они спускают с плеч норковые палантины и чернобурых лисиц. Они поворачивают свои затянутые бюсты, шляпы, похожие на высокий торт с кремом, и вдруг всё сооружение накреняется под тяжестью рассказанной истории. Шум в передней предупреждает о приходе новых гостей.
Существуют универсальные магазины, где женщины так хорошо умеют убивать время. Существуют кафе, музыка. Катерина с удовольствием ходила в концерты. Они давали ей силы продолжать странную каждодневную жизнь, похожую на макраме 24, которое тогда было в моде. Катерина со скуки бывала даже на журфиксах у сестры.
И вот, вдруг, начиналась лихорадка… Она засматривалась на мужчину, на первого попавшегося, который ей приглянулся. Она была хороша собой, Катерина. Проходило несколько дней как в цыганском романсе. Но всё-таки, обнимая нового любовника, она не могла совсем забыть квартиру специального назначения, гарсоньерку 25, номер гостиницы, весь этот гротескный социальный фон, похожий на брошенные на стул брюки, когда на них смотришь с кровати после любви.
Интерес мадемуазель Симонидзе к «Популярным беседам XVIII округа» сильно упал. Она стала реже встречаться с Либертадом. Впечатление бесплодности и смерти охватывало её и среди анархистов и у Марты Ионгенс. Всё-таки странности, вычурность её утомляли. Внимание, с каким большинство этих бунтовщиков относилось к своей собственной персоне, к одежде, волосам и растительности на лице, в конце концов раздражало её не меньше, чем шляпы дам или статуэтки на камине в гостиной. Бывали минуты, когда над орфографией Анны Майе можно было заплакать. В Либертаде была какая-то излишняя болтливость, и потом Катерина не разделяла его ненависти к контролёрам метро. Люди как люди.
Но всё-таки в середине ноября, после противного приключения с каким-то дураком, которого она встретила в «Пале де глас», Катерине захотелось повидать Либертада, послушать его речи. О почитании мёртвых, например, — одна из его любимых тем. Как яростно он потрясал головой, когда говорил о похоронах, памятниках, кладбищах. Под вечер она села в Нор-Сюд 26 и доехала до остановки Абесс.
