Либертад делал исключение для одного только Поля Лафарга. Очень относительно, конечно! Он считал его умным человеком, а Жореса называл болваном. Он просто поносил Лафарга меньше остальных, вот и всё, и «Анархия» даже иногда перепечатывала его статьи.

Катерину с её новыми товарищами объединяло ещё одно — то, что она, как и они, презирала борьбу за насущные требования. Они были за революцию, а не за восьмичасовой рабочий день.

Однако для большей точности надо сказать, что Либертад стоял за восьмичасовой рабочий день, в отличие от тех его друзей, которые требовали четырёхчасового, и от тех, которые требовали двенадцатичасового рабочего дня. Последние надеялись довести рабочего до отчаяния и тем заставить его выйти на улицу. Но, говорил он, восьмичасовой рабочий день имеет смысл только в том случае, если выигранные два часа из десятичасового дня будут посвящены всеобщей забастовке. Ежедневная двухчасовая всеобщая забастовка… Никакое нарушение этого правила не допускается, платные сверхурочные запрещаются.

Либертад и «Анархия» боролись не только с социалистами и синдикалистами: главным врагом Либертада были свободолюбы.

— Я анархист! — орал он. — Свободолюбы, эти круглые идиоты, ставят себе целью — свободу. Свободу как таковую. Свободу с продажными ляжками, как «Республика» Далу ²³. Принцип! Статуя! Вначале была свобода. Исходя из этого, они считают себя свободными и борются с обществом, как с силками, накинутыми на этот божий дар. Чёрт их возьми! Это же глупее глупого. Я — анархист и считаю, что свобода — это конечная цель. Я отлично знаю, что я не свободен. Что же в таком случае — детерминизм?

Тут, когда начинался научный разговор, Либертад взмахивал широкими чёрными рукавами.

— Нет, — продолжал он, — я не свободен. Но я хочу быть свободным. Свобода — это цель. Вот почему я анархист, а не свободолюб. Свободолюбы в анархизме опасная вещь, они принимают тень добычи за добычу. Мы не родились свободными. Что это за штучки под Жан-Жака Руссо? Я не молюсь на свободу, я не свободофил. Именно оттого, что я хочу быть свободным, я знаю, что мне придётся угнетать других. Революция — это акт насилия одних над другими.

Его любимой темой был половой вопрос. Цинизм его мало интересовал Катерину, и в этом пункте её большой друг казался ей слабым. У неё в прошлом было немало любовников, были у неё любовники и сейчас, и она довольно развязно относилась к вопросу, который для неё не являлся проблемой. Разговоры об извращениях, о пороках её не интересовали. Она не была лесбиянкой, а всё остальное — это мужские разговоры. Многожёнство Либертада ей не импонировало. Она относилась к нему отрицательно, как к ухудшенному виду брака. Они ссорились на эту тему все четверо: Либертад, она и обе жены. «Половое наслаждение!» — кричала Анна Майе визгливым голосом.

Во время восстания виноделов между сотрудниками «Анархии» разгорелись споры. В 17-м пехотном полку произошёл бунт, солдаты отказались стрелять в население. И это всё? Маловато!

«Штык в землю! Вот мой лозунг», — говорил Себастьян Фор. Либертад отвечал: «Когда солдатам дают приказ стрелять, у них есть три возможности: исполнить приказ, воткнуть штык в землю, стрелять в тех, кто отдал приказ. Я стою за третье решение».

С этим Катерина была глубоко согласна. Она не представляла себе, как бы она могла не согласиться с этим. Она закрывала глаза и видела Жана Тьебо во время забастовки, взмахивающего саблей. Он кричит: «Пли!» И солдаты целятся в него. Пли! И он падает в грязь, в кровь. Она уже видела, как умирает человек. Мысль о Жане была всегда где-то рядом. Она его ненавидела.

XVII

Мукомолов из Сен-Жан-д’Анжели поймали с поличным: они подмешивали к муке тальк. Так как этот продукт обходился им по 3 франка 10 сантимов за 100 килограммов вместо 30–35 франков, которые стоила мука, то за полтора года они потребили 100 тысяч килограммов талька. Или, точнее, потребляла их публика.

Начался шум, возбудили судебный процесс. Либертад говорил об этой истории с пеной у рта.

— Общественное мнение возмущается промышленниками, — говорил он, — но разве они главные виновники? В течение полутора лет тальк доставали им рабочие, и рабочие же по их распоряжению примешивали тальк к муке. Настоящие виновники — это рабочие, железнодорожные служащие и, очевидно, хлебопёки.

— Они только исполняли то, что им приказывали, — протестовала Катерина.

— Да, и они, конечно, изготовляли этот хлеб только для бедных. Для богатых они по приказанию булочника делали хлеб из другого теста. Вот оно — преступление! Преступление рабочих — самое тяжкое преступление.

Катерина чувствовала, что это всё-таки преувеличение: ладно, она согласна обвинить в сообщничестве хлебопёка, но нельзя же при этом забывать хозяина. Разве он не остаётся главным виновником?

В общем, такого рода рассуждения дополняли социальные понятия Либертада и его отрицание классов.

— Буржуй, который потребляет, ничего никогда не производя, — говорил он, — представляет собой опасность не большую, чем рабочий, потребляющий и никогда не производящий ничего полезного. Должны быть в одинаковой мере истреблены и капиталист, ворочающий делами, и служащий в метро, целый день пробивающий дырки в картоне. В самом деле, разве рабочему, производящему реальные ценности, не приходится их кормить, одевать, заботиться об их жилище и всех остальных нуждах? Каждый человек, который ничего не производит, должен быть уничтожен, без ненависти и злобы, как истребляют клопов, паразитов…

Таким образом, вся сила, вся ярость Либертада, уравнивая буржуа и рабочего, оборачивалась в сущности против рабочих. Он не прощал рабочим, он проклинал их за то, что они не борются немедленно за революцию. Несчастные контролёры метро! Он особенно был зол на них. Он мог говорить на эту тему целый час, делая при этом движение рукой, как будто он пробивает машинкой билет. Он предлагал как лекарство против всех социальных бед — уничтожить ненужные жесты: «Податной инспектор и контролёр железных дорог, палач и банковский служащий, ткач церковных облачений и ленточек Почётного легиона, корректор и наборщик Свода законов и евангелия, золотоискатель и гранильщик алмазов могут все погибнуть в водовороте прогресса, и я не сделаю ни одного движения, чтобы спасти их!»

Отсюда и его ненависть к профсоюзу. Как! Эта рабочая ассоциация организует рабочих всех профессий для того, чтобы лучше жить при теперешнем обществе? И она даже не думает о том, чтобы уничтожить вредные профессии, ненужные ремёсла? Зачем рабочему рисовать рекламы, вывески, делать газовые счётчики, печатать кредитки? Они становятся соучастниками газовой компании, хищничества государства, воровства коммерсантов. И профсоюз встаёт на защиту требований этих людей. Да было бы гораздо лучше, чтоб они сдохли с голоду, чтоб они умерли, чтобы некому было больше рисовать вывески и так далее. Подумать только, что существуют люди, печатающие визитные карточки!

Вот это и есть то, что он называл антисоциальной работой, и эта концепция вела к тому, что он боролся в одинаковой степени с профсоюзами, с социалистической партией и с милитаризмом.

— Что же, поговорим о военных! Во-первых, армия у нас демократическая, все были в солдатах, все были соучастниками. Но если б у военных не было оружия, они бы не долго продержались. А кто снабжает их оружием? Рабочие. Возьмём такой город, как Сент-Этьен. Весь город живёт орудийным заводом. Весь город работает на войну. Если собираются прикрыть какой-нибудь цех, уменьшить производство оружия, рабочее население устраивает восстание. Посмотрите, например, Бриан, депутат-социалист из Сент-Этьена, выступил с протестом против сокращений на заводе…

С этим Катерина была согласна. Это произошло в 1908 году. Бриан был у власти. Бриан, вышедший из рабочего класса, поддерживаемый им. Он пустил в ход против рабочих оружие, изготовленное его избирателями. У народа было то правительство, которое он заслужил. Безработица не может быть извинением.