Она изнемогала от усталости. На поле торчали камни, она присела на один из них, подчиняясь какому-то чувству долга, которое появляется у людей только на грани сна, когда они знают, что спать нельзя, борются и тут же сваливаются под тяжестью ночи, настигающей их как морской прилив.
Катерина спала на земле. Квартира на улице Блез-Дегофф. Жан…
…Сколько прошло времени, пока её не разбудил назойливый шёпот? Минута или целый век? Их двое. Рослый, крепкий парень и девушка лет восемнадцати, длинная и испуганная. Любовь всего мира сосредоточена в её глазах. Она в фартуке и круглой чёрной шляпе. Похожа на зажиточную крестьянку. Руки её скользят по телу любимого. Она не говорит ни слова: она проверяет, жив ли он. Он объясняет:
— Да, когда они нас вывели из погреба, надо было торопиться, толпа могла нас растерзать. Я сейчас же сообразил, что этим можно воспользоваться. В доме было темно, и они даже не пересчитали, сколько нас. Четверо или пятеро, для них было всё равно. Я нырнул в тёмный проход. А когда они прошли мимо, я побежал.
— Если б рабочие тебя узнали! — прошептал женский голос в темноте.
Итак, это был один из убийц, бежавший. Катерина, разомлевшая, не совсем очнувшаяся от сна, услышала вздохи и поцелуи. Теперь, прижавшись к нему, говорила обезумевшая от страха девушка:
— Но почему вы стреляли?
— У них были палки…
Катерина снова увидела всю сцену.
— …и они кидали в нас камнями. Один попал в меня, в щёку.
Ложь! Ложь! Но женщина водила пальцем по ушибленной щеке.
— Какой ты смелый, Марсель, какой ты смелый!
Казалось, что Марсель отвечает на вопрос Катерины:
— Что же мне теперь делать? Я хотел тебя видеть, слышать твой голос, любимая.
Этот убийца произносил «любимая» с невероятной нежностью.
— А если они меня схватят? Скрываться? Сколько же времени можно скрываться? Ах, только бы вместе! Лечь вместе в постель, чтобы больше не думать!
— Милый…
— Трёх братьев и старого идиота схватили. Понимаешь, моё бегство в сущности вещь недопустимая. По отношению к ним, к своим…
— Ты хочешь выдать себя полиции?
— Не сейчас, не сегодня ночью. Но завтра? Днём позже? И потом — отчего мне скрываться? Что я сделал худого?
Лёжа на жёсткой земле, Катерина чувствует, как у неё начинает кружиться голова: правда, что он сделал худого, Жан? К нему летит её безграничное отчаяние. И он взял две комнаты.
Влюблённые прошли мимо.
…Потому что ведь может случиться, что они ещё когда-нибудь встретятся с этим лейтенантом…
Катерина вернулась в городок. Гостиница, комната, которую ей указал какой-то уродец.
Она проснулась ещё до зари. Ей было стыдно, что она забыла про убитого, ей казалось, что её долг никогда не расставаться с образом большого, молодого и неуклюжего тела в окровавленной рубашке. Но кровь больше не течёт…
Когда она сошла вниз, горничная доложила ей, что мосье ждёт мадам в кафе. И она отправилась туда, как будто это была вполне естественная вещь.
Она сразу увидела, что Жан не спал всю ночь. За его столом сидела куча народу, и все они разговаривали.
— Катерина, разрешите вам представить лейтенанта X… Моя невеста, мадемуазель Симонидзе.
Катерина посмотрела Жану в глаза. Он побледнел. Он привязался к ней изо всех сил. Как жестокая пощёчина, ударило его бесповоротное «нет» в её зрачках. Был тут и корреспондент социалистической газеты. Самый что ни на есть красный. Офицер 30-го пехотного, которого Катерина мельком видела накануне. Знатные люди города. Один из хозяев часового производства Клюза, для своей среды весьма передовой, несомненно широких взглядов человек.
Катерина спросила его, как обстоит дело с забастовкой.
— Кончена! — воскликнул он. — Несогласия были только между теми господами и их рабочими. Теперь не осталось ни хозяев, ни фабрики! Борьба прекращается за неимением противников. Человек пятьдесят с той фабрики, нужно надеяться, получат работу. Я, со своей стороны, могу взять к себе тот персонал моего коллеги, который снабжал торговцев Безансона часовыми механизмами. Мне, я думаю, удастся договориться с торговцами, и, как только договор будет заключён, мы начнём работать. Почему бы мне не поставлять товар этим торговцам, нет никаких причин, которые мешали бы этому! Это было бы чрезвычайно удачным разрешением вопроса.
Его короткая речь была встречена всеобщим одобрением. Катерине хотелось пить. «Что вы хотите?» Все остальные пили абсент. Возня с ложкой, сахаром… Ну, ладно, всё равно. «Человек, один абсент!» Она была не прочь немного выпить.
Она чувствовала, что все одобряют довольного собою фабриканта. Жан его одобряет. Она могла бы спорить. Но зачем? Раз он не чувствует вместе с ней инстинктивно весь ужас, всю недопустимость этой истории. Абсент потихоньку дурманил её. А эти разговоры… Одному из стрелявших, самому младшему, как-то удалось скрыться. Родители бежали в Женеву или Аннеси, неизвестно. Жильца, по всей вероятности, выпустят, несмотря на то, что секретарь профсоюза часовщиков был свидетелем того, как он заряжал ружья.
— Ну это уж враки, — говорил лейтенант. — Меня нельзя подозревать в снисходительности к этим людям. Но надо же быть справедливым…
Абсент окрашивал всё в иные тона. Жан машинально покачивал ногой, и это её ужасно раздражало.
В Клюз прибыли прокурор из Бонневиля и судебный следователь. Утром в помещении, где стояли солдаты, занялся пожар. Поджог? Женщина, которой принадлежал барак, говорила, что это по чьей-то неосторожности, но можно ли ей верить? Словом, были начаты три следствия: одно — по делу о стрелявших, два — против неизвестных: по делу об этом небольшом пожаре и по делу о пожаре и разграблении фабрики.
Как? Рабочих отдадут под суд?
Головокружение куда-то уносило Катерину; от улицы шёл полуденный жар. Все эти мужчины вокруг неё, горящие от аперитива щёки… Она уже не отличала Жана от других… от его близких.
Вся жизнь Клюза проходила в разговорах сидящих вокруг стола. Панический страх зажиточных обитателей города за последние два месяца, страх перед красным призраком.
Мировой судья перевёл свои капиталы в Швейцарию. И не он один. И, что говорить, то, что произошло накануне, было действительно страшно. Но так как уже ничего нельзя изменить, то лучше во всём всегда видеть хорошую сторону, и нужно признать, что выстрелы разрядили чрезвычайно напряжённую атмосферу. Раз виноватые в тюрьме, то бунт, как и забастовка, не имеет больше смысла. В Клюзе начнётся прежняя нормальная жизнь. Солдат ещё оставят, но больше для вида… Смеялись над мэром, который накануне вечером исчез из Клюза. Как не бывало!
Катерина больше не слушала. Потом они завтракали с лейтенантом. Это Жан настоял. Он снял две комнаты в гостинице…
К вечеру, когда они остались одни, уже после того как им сообщили все подробности вскрытия, порядок прохождения похоронной процессии, назначенной на завтра, измученная Катерина всё-таки попробовала заговорить о том, что её преследовало с тех пор, как она выпила аперитив.
Эта история с клиентурой, которая перейдёт к конкуренту… Ну и что же? Жан не видел в этом ничего особенного. Разве же это не возмутительно? Возмутительно? Не понимаю.
Значит, он считает допустимым, чтобы всё — забастовка, борьба, героизм и, наконец, убитые — чтобы всё это вело в конечном счёте к централизации клиентуры, чтобы всё это пошло на пользу какому-то хозяину, какому-то…
Жан находил, что Катерина слишком взволнованна. И потом, ведь должны же эти люди вернуться на работу, ведь есть-то им надо. Жизнь должна продолжаться. Как же, по её мнению, всё это должно было бы кончиться? Нет, он решительно не понимал.
Катерина больше всего страдала от того, что она даже не в состоянии объективно выразить свою мысль, свои чувства, — настолько всё было очевидно. Она не находила слов.
И именно оттого Жан удалялся от неё. Он действительно принадлежал к другому миру, это действительно был враг…
Когда он её спросил, хочет ли она остаться на похороны, она отказалась. Вечером они сели в парижский поезд.
