Речь всё текла, всё текла, без криков, без взрывов, как будто, когда говоришь, можно не плакать. Суровая, безжалостная к самой себе жительница гор. Только руки её мяли край чёрного фартука.
Вдруг кто-то постучал в дверь. Женщины переглянулись. Они обе испугались, не невеста ли это, случайно. Катерина отошла от кровати и открыла дверь. Это был Жан. Соседи сказали ему, где Катерина, он пришёл за ней, чтобы… он не посмел сказать — пойти пообедать, и снял шляпу, только сейчас увидев покойника. «Я приду попозже», — сказала тихонько Катерина и попросту выставила его вон.
Мать — как будто в этот перерыв слёзы нашли дорогу — теперь молчаливо, широкими ручьями плакала. Лицо её было как сухое, сотни раз вспаханное поле, которое она обрабатывала всю свою жизнь. Вода текла, не проникая внутрь, не принося успокоения.
Она попросила Катерину помочь ей, и они начали вдвоём обмывать и одевать покойника. Ни одна соседка не пришла предложить свои услуги: все были ещё на месте стрельбы, вокруг пылающей фабрики. А глаза у покойника ни за что не хотели закрываться.
Потом пришёл служащий из мэрии с врачом. Мать села возле кровати и пела вполголоса песни, которыми она когда-то убаюкивала своих детей. Катерина всё не уходила.
Жан опять пришёл за ней. Она на минуту вышла с ним, чтобы спросить, снял ли он комнату в гостинице. Две комнаты, он взял две комнаты, оттого что придётся обедать с лейтенантом, — может случиться, что они ещё с ним когда-нибудь встретятся. Катерина отправила Жана и вернулась к матери, подле покойника.
Она призналась в душе, что взяла на себя этот странный долг, чтобы не быть с Жаном, чтобы подумать, поставить барьер между жизнью такой, какой она была ещё сегодня утром, и той жизнью, которая открывалась перед ней теперь, — барьер этой смерти.
Её преследовали призраки. Бригитта Жосс… Париж… вечера в католическом кружке… Режис. Вот он, настоящий кошмар, как бы ужасно ни было то, что здесь произошло. Жизнь… Что будет с ней через десять лет? Сидя рядом с молодым убитым рабочим и преждевременно состарившейся женщиной, она заглядывала в своё будущее. Она не могла не сравнивать квартиру на улице Блез-Дегофф, которой они с матерью довольствовались за неимением лучшего, с этим домиком в Клюзе, где слышались прерывистые всхлипывания плачущей женщины. Она совсем не могла себе представить свою будущую жизнь, совсем. Может быть, будет другая квартира? Жан из этой перспективы был полностью изъят. Разговоры с мужчинами, поумней, поглупей. Концерты. Пустота. Который это будет год и месяц через десять лет? Июль, 1914… Что произойдёт за это время? Какие перемены? Поменьше или побольше денег, в зависимости от того, сколько господину Симонидзе, где-то в Баку, будет стоить его более или менее требовательная любовница, в зависимости от того, иссякнут ли, или будут бить ключом нефтяные источники…
А люди, живущие здесь, давно прекратят забастовку и будут по-прежнему изготовлять для хозяев часы. Может быть, у них появятся новые орудия производства, новые социальные законы, от которых ничего не изменится. Будут ли их убивать через десять лет, как убивали сегодня?
Кто-то опять стучал в дверь, и опять Катерина пошла отворять: в дверях стоял священник в полном облачении, а за ним — хитрый мальчуган в стихаре, со звоночком, которым он позвякивал. Она оглянулась на комнату, у неё пересохло в горле, она была заранее возмущена предстоящим, — от смерти она не бежала, но готова была бежать от религии.
— Кюре, — сказала она.
Плечи матери, вздрагивавшие от рыданий, окаменели. Катерина увидела, как она встала, посмотрела на изображение Салетской богородицы и медленно повернулась к двери. Священник уже зашёл в комнату, и мальчуган встал на цыпочки, чтобы разглядеть лицо покойника. Латинские слова взлетели в комнатной тишине, как роскошь, причитающаяся покойнику.
Внезапно мать схватила веник, стоявший у стены, и вся чёрная, с открытым от ярости ртом, с сухими глазами, замахнулась веником на кюре, державшего в руках дароносицу, и, показывая другой рукой на дверь, взвыла.
Господин кюре из Клюза был несомненно вполне способен справиться с женщиной, но из приличия он не мог схватиться с ней у одра покойника. Итак, он отступил вместе с мальчишкой, с перепугу изо всех сил потрясавшим звоночком. Он было попробовал вызвать сочувствие у этой барышни, вероятно из хорошего общества, он что-то лопотал о святости причастия, о последней помощи умирающим, и так далее, и так далее. За ним захлопнулась дверь.
Женщины остались одни. Матери показалось необходимым объяснить:
— Не верил Жозеф в их религию и в церковь не ходил. Разве что пятнадцатого августа. — Она перекрестилась. — Я-то немножко верую… Но всё-таки дали бы хоть умереть спокойно, мало мы на них всю жизнь трудимся, что ли, пресвятая дева! Уж на мёртвых-то у них прав нет!
Она опять отошла к кровати и заплакала. Она ласкала спящего ребёнка. Было как-то необычно жарко. Помещение, построенное для зимы, плохо проветривалось. В дверь начали тихонько проскальзывать люди: соседи, друзья, незнакомые, рабочие… Она, мать, их не прогоняла. Казалось, она просто их не видит. Они подходили, качали головой. Одни уходили, другие неловко оставались. Катерина видела, что на неё смотрят. От кровати начинал идти приторный, невыносимый запах.
Зашёл какой-то человек — один из руководителей профсоюза. Перед ним расступились. Он взял мать за обе руки и просто сказал:
— От фабрики ничего не осталось, дома их не тронули. Четверо негодяев — в тюрьме. Куда девались другие — неизвестно.
Мать смотрела на него с невероятным напряжением. Тогда он сделал то, что надо было сделать: он нагнулся и поцеловал её, как сын.
Катерина шмыгнула тихонько в дверь, сказав совсем тихо:
— Я ещё приду.
XIII
Куда идёт она, бесцельно, ночью? Она не знает этого города. Всё спит, кроме домов, в которых бодрствует смерть. Привычка сильнее всякой катастрофы. Катерина идёт между домами, она не боится заблудиться, она не ищет неизвестной гостиницы, где дожидается Жан.
Она идёт туда, где кончается город, где одиночество и покой, покой, который никогда уже не будет прежней беспечностью. Так она дошла до полотна железной дороги и пошла по шпалам. Огонь. Станция. Здесь люди ещё не спят. Железнодорожники разговаривают с солдатами. При свете фонаря блеснул штык. Ждут поезда. Около красного сарая, на запасном пути, стоят товарные вагоны. Ещё одна группа солдат.
— Эй, барышня, ходу нет!
Солдат узнал Катерину. Он её видел у завода, во время стрельбы. Он заговаривает с ней. Да, хозяева здесь. В вагоне для извести. Мать и дочь бежали, в чём были — в капотах. Мадам в ночных туфлях, без шляпы. А отец? Вон, смотрите.
Человек лет пятидесяти, с блуждающим взглядом, с непокрытой головой, вынырнул из-за солдат. При свете ламп багровые жилки под глазами, предвестники удара, похожи на трещинки фаянса. Солдаты с ним не разговаривают. Они смотрят вдаль, идёт ли поезд из Анмаса, какого чёрта! Спать охота.
Человек оглядывается, как загнанный зверь. Штыки не внушают ему доверия. Он с ужасом рассматривает Катерину. Он садится на насыпь, и слова вылетают у него из горла, потрескивая как крахмальный воротничок:
— Я больше не могу. Я умру здесь, на месте.
Один из солдат отвернулся: «Лучше сдохнуть так, чем этак». И он рукой делает жест, подражая гильотине. Человек вернулся в свой вагон. Слышны женские рыданья.
Катерине становится невыносима картина этой трусости. Кстати свисток извещает о приближении поезда, и вот он подходит, выплёвывая вместе с дымом своё презрение. Она перешла через полотно, она вне города.
Странная ночь, странная ночь. Ничего нельзя разобрать в этом великолепном безлунном пейзаже, где сосны, как колдуны, качаются под ещё не остывшим после дневного зноя ветерком. Мысли в голове Катерины похожи на ветви деревьев в Альпах — чёрные, певучие, спутанные.
Квартира на улице Блез-Дегофф, Жан, любовь, одиночество. Чего боится Катерина, только что смеявшаяся от жалости при виде несчастной фигуры старого труса? А она боится, боится будущего, окрасившегося сегодня вечером кровью бесконечного убийства. Сейчас вот она бежала не только от отвращения. Она не могла смотреть без ужаса на молодых солдат, она видела их уже мёртвыми, с навсегда открытыми в агонии ртами, с закатившимися глазами… Ей казалось, что никогда больше она не будет в состоянии смотреть на живого человека.
