Жак согласился с этим. Он тоже знал толк в лошадях, что не мешало ему, однако, уйму проигрывать. Брат был непохож на него. Рассказ продолжался: словом, Пьер всё настаивал, и невинная связь его больше не удовлетворяла. Десять раз, после тяжёлых сцен, Диане приходилось отказывать ему от дома. Но в последний раз он вёл себя так наступательно, что после этого она действительно не могла его больше принимать. Ей пришлось всё рассказать Жоржу, и Жорж сам принял Пьера. Когда Пьер увидел, что она послала к нему мужа, он понял, что надежды больше нет, и тогда, и тогда…

Диана плакала…

Капитан де Сабран был потрясён. Всё объяснилось. А он-то, как грубое животное… конечно, Пьер не мог просить денег у мужа женщины, в которую он был до такой степени влюблён, никто из Сабранов не мог бы так поступить…

Диана сказала что-то сквозь слёзы, чего он не мог разобрать. Она подняла своё прекрасное мокрое от слёз лицо и посмотрела ему прямо в глаза.

— Да, — сказала она, — какой ужас, что я не отдалась этому мальчику. Я должна была понять, что́ это для него значило. Я убийца, судите меня…

Он старался её успокоить. Как она может считать себя виноватой, она любит своего мужа, никого ведь нельзя принудить силой!

— Какой ужас считать связь с женщиной столь важной, что её можно положить на одни весы с человеческой жизнью. Ужас, как и вся эта комедия добродетели и честности, которая разыгрывается вокруг. Ужас, как всё ваше общество, ваша ложь, ваши условности. Бедный Пьеро! Почему я не стала его любовницей!

Жака де Сабран эти слова поразили, как удар. Всё, что он думал о добре и зле, — пошатнулось. Он не мог не согласиться с Дианой, что добродетель — вздор, и в то же время он был ошеломлён необычностью ситуации, в которой очутилась Диана. Какая стойкость! Он был готов думать, как Кристиана, что Диана святая женщина.

Наконец она вытерла глаза, поправила причёску и слегка попудрилась. Потом она сказала ему:

— Послушайте, Жак. Теперь я вам скажу одну вещь, которую я никому не говорила, которую я никому не могу сказать, даже священнику, потому что я потеряла веру и религия не может служить мне утешением.

Он слушал её, весь дрожа.

— Жак, хуже всего то — слушайте, хорошенько слушайте, — что ведь я не пускала больше к себе Пьера, я довела его до отчаяния — слушайте хорошенько, Жак, — потому только, что я его любила.

В сердце Жака творилось что-то невообразимое. После всего — такое признание! Какое доверие! Он оправдает его. Боже, какая нелепая жизнь, всё могло бы так хорошо устроиться. Капитан с удивлением подумал о том, что за всё время он ни разу не вспомнил о брате. Он видел только Диану, он думал только о Диане, о минутах, которые она пережила, о счастье Дианы, о том ударе, который ей нанесла эта смерть. Он старался представить себе жалкий труп, за которым он пришёл в этот дом. Невозможно! Диана была здесь, рядом, она сняла обручальное кольцо. Все последние минуты свидания прошли в каком-то тумане. Он слышал свой собственный голос, который, уже у дверей, в четвёртый раз повторял: «Я пошлю вам Маргариту, она будет ухаживать за вами», и он очутился на улице. В голове у него был сумбур. Он пересёк парк Монсо, прошёл по авеню Фридланд, к площади Звезды. «Аксьон франсез» в киоске около метро вдруг привела его в совершенное бешенство.

Он переменил свои политические убеждения.

IX

В четверг господин Блэн с удивлением увидел в дверях своего магазина на улице Мира Кристиану де Неттанкур в костюме сиреневого цвета. Она заговорила с ним как ни в чём не бывало и заметила, что уже целую вечность не видела мадам Блэн. Он что-то начал бормотать о здоровье и хозяйственных заботах мадам Блэн, но Кристиана очень тактично пропустила всё мимо ушей и продолжала:

— Я ведь сама исчезла с горизонта: есть вещи, которые приближают к церкви, и я в течение некоторого времени жила отшельницей, под руководством аббата Гавриила, нового викария святого Фомы Аквинского.

Господин Блэн пролепетал что-то насчёт величия католической веры, но госпожа де Неттанкур со свойственным ей великодушием не стала развивать этой темы.

Она вынула из сумочки старинное кольцо и показала его господину Блэну.

— Я, конечно, могла бы отдать его починить ближайшему ювелиру, — сказала она, — и это с моей стороны бесцеремонно — тревожить вас, чтобы подобрать розочку, тут одной не хватает, и вставить топаз, который выпал в середине. Вот он. Но мне было очень неприятно отдать это кольцо в руки первого попавшегося ювелира. Это подарок Людовика Пятнадцатого одной из прапрабабушек Эдуарда — Селине де Серизи, которую он держал у себя взаперти в своём Оленьем парке, перед тем как отдать её за одного из Неттанкуров, гвардейского капитана. Вы меня понимаете? Говорят даже, что брак был заключён in extremis ³³ и что Неттанкуры, потомки старшего из детей Селины де Серизи, может быть происходят от Карла Великого…

Генеалогические познания господина Блэна заставили его на минутку в этом усомниться. Потом он подумал, что Кристиана вовсе не ему должна была бы всё это рассказать, а Леону Доде, который, может быть, тогда прекратил бы свою кампанию. Тем не менее он обещал реставрировать кольцо, как будто дело шло «об историческом замке». Они оба рассмеялись.

— Ну, до свиданья, cher monsieur, и обязательно передайте мадам Блэн, что я жду её звонка. Мне надо ей кое-что рассказать.

После чего она ушла, и что же оставалось делать господину Блэну? Он так и объяснил госпоже Блэн.

— И ты сказал, что я позвоню?

— Гм, не то чтоб положительно обещал… но мне кажется, что как-то неудобно…

— Ты с ума сошёл. Я не обязана делать ей авансы.

— Но она говорит, что ей надо тебе кое-что рассказать.

— Ну и что же?

— Ну, а я думал… — Рука господина Блэна показывала на груду газет, которые госпожа Блэн покупала каждый день с тех пор, как началось это дело. — Я думал, что тебе, может быть, будет интересно…

— Интересно? Какое отсутствие чувства собственного достоинства!

В пятницу утром госпожа Блэн звонила Кристиане, и около пяти часов того же дня дамы встретились у Кардома — в месте для них непривычном. Они обе сошлись на том, что лучше не идти к Румпелю или Жондова, где они могли встретить Мэри Уокер или Милана Поповича. Кристиана около двадцати минут говорила об аббате Гаврииле. Это был Лакордер, Флешье и святой Августин одновременно. Двадцать шесть — двадцать семь лет. На днях у него исповедовались княгиня Броглийская и одна высокая персона из политического мира. Возвращение персоны в лоно католической церкви, вероятно, скоро станет сенсационной новостью, но пока, пожалуй, не следует называть его имени…

— А как поживает ваша дочь? Пришла ли она в себя после всех этих волнений? — прервала её госпожа Блэн, как всегда точно выражавшая свои мысли.

Кристиана вздохнула:

— Вы знаете, что мы вызвали на консилиум Поцци? Хотят избежать операции. Диана ведёт себя изумительно. Господин аббат Гавриил мне так и сказал: «Ваша дочь святая женщина. Как жаль, что она потеряла веру. Будем надеяться на провидение».

После чего госпожа Блэн с цинизмом журналиста, который добивается сути дела, стала наседать на свою партнёршу и вырвала у неё правду, всю правду как есть. Она узнала, что Пьер де Сабран был сорвиголова. Хорошо. Что он так ухаживал за Дианой, что ей пришлось умерить его пыл. Наверное, он бросился в омут развлечений, чтобы забыть её. Потом, что у него была на содержании эта девочка из «Опера-Комик», как её, та, что поёт в «Лакме»? Да, это всем известно. Что на самом деле к этой певице он был совершенно равнодушен. Ах, вот как! Что он преследовал Диану, что она оттолкнула его, что он застрелился у неё, что он грозил ей, что застрелится, но она не поверила. Всё это абсолютно между нами. Жорж предпочитает, чтобы говорили всё что угодно, но чтобы имя его жены не было связано, даже случайно, с этим самоубийством. Госпожа Блэн забыла о птифурах. Ах вот оно что, ах вот в чём было дело! Она обещала навестить Диану. Главное, чтобы мосье Блэн ничего не знал. Что вы! как можно!