— Ты зачем надо мной смеёшься, Софи?

— Я? И не думаю. Ей богу, честное слово, провалиться мне на этом месте. Драгоценный камень деридеде, а у него форма диридиди.

Слова её производят глубокое впечатление, — Жанно больше не смеет спорить. Но в кудрявой его голове зарождается некий замысел.

— …И король мне сказал, что он каждую субботу будет присылать за мной карету. Он говорит: «Это просто ужасно, что такая хорошенькая девочка играет с маленькими нищенками». Ну, что тебе надо? Не перебивай меня.

— Софи, подойди поближе, подойди!

— Зачем? Ты ещё напустишь на меня своих попинеток. Нет уж, спасибо. Ну и вот, значит, в субботу я поеду к королю. Я надену кружевное платье и пенсне…

— Пенсне?

— Ну да. Это очень красиво, в нынешнем году все знакомые королей носят пенсне, — это королевская мода. Я подъеду ко двору, вылезу из кареты, войду во дворец. Все будут на меня смотреть, и все будут говорить: «Кто это? Кто? Ах, какая прелестная девушка! Как ей к лицу пенсне…» А я будто ничего не замечаю, иду себе прямо к королю, хочу сделать ему реверанс. А он сходит с трона и говорит: «Нет, нет, не надо делать реверанса, вы же моя гостья, я вас пригласил, мы сейчас с вами будем есть блинчики».

— Опять блинчики?

— Молчи, дерзкий мальчишка. Разве ты когда-нибудь ел блинчики у короля? Ах, как грубы эти нищие!

— Софи! Ну, пожалуйста! Софи!..

— Ну, что ещё, малыш! Что тебе надо?

— Софи, я что-то хочу сказать тебе на ушко.

— На ушко? Зачем? Хочешь напустить на меня своих попинеток?

— Да нет же, Софи. Я не напущу на тебя попинеток. Ну подойди же, подойди…

— Не хочу. Говори громко.

— Нет, Софи. Мне будет стыдно.

— Стыдно? Что это значит?

— Ну, пожалуйста. Мне надо сказать тебе одно слово важное, важное.

— Не верю.

— Право же, Софи. Это секрет, большой секрет.

Софи чует, что Жанно замышляет какую-то проказу. И вместе с тем ей ужасно хочется узнать его секрет. Она наклоняется, жеманно разводя руками, словно принцесса, переходящая через грязную лужу, подставляет Жанно своё ухо, вся изогнувшись, чтобы на неё не наползли «попинетки».

— Поближе, Софи! Поближе!

И вдруг Софи заревела, завыла, завопила. Жанно укусил её за ухо, свирепо стиснув зубы. Ручьём полилась кровь.

На крик сбежались взрослые. Что случилось? Тётя Жанна и папа бросились к Софи.

— Ах, мерзкий мальчишка!

Жанно побили. Он этого словно и не почувствовал. Смеётся, дурачок!

— Будешь теперь знать, — сказал он. — Вот тебе за попинетки!

XXXI

— Лицо, о котором я говорю, имеет доступ в Елисейский дворец, а поскольку мы уже много лет ведём вместе дела, оно питает ко мне известное доверие.

В «свитском номере», который занимал барон фон Гетц в «Отеле Мерис», господин Вернер сидел в низком кресле, из которого выпирали его упитанные телеса. Он сидел, скрестив ноги, облачённые в жемчужно-серые брюки, и время от времени обдёргивал полы своего чёрного сюртука. Он говорил почтительным и вместе с тем уверенным тоном, что соответствовало и его профессиональным навыкам, и должному уважению к хозяину, над головой которого он видел за высокими окнами зелёные деревья Тюильри и красивую панораму Парижа. Барон фон Гетц внимательно слушал гостя. В шестьдесят с лишним лет он горбился немногим больше, чем в сорок пять, только седина густо посеребрила волосы, которые он по-прежнему стриг бобриком. Зато руки стали какие-то иссохшие, и он никак не мог к этому привыкнуть. Разговаривая или слушая других, он всё смотрел на свои руки и трогал их, — ведь это было осязаемое доказательство старости. Как всегда, если что-нибудь его интересовало, у него сжимались ноздри, кончик тонкого хрящеватого носа как будто опускался книзу, и углы губ кривила гримаса. Он сидел спиной к свету, и господин Вернер плохо видел его лицо. Что думал барон фон Гетц? Никогда нельзя было сказать с уверенностью, что его удалось убедить.

По правде говоря, барона раздражала нарочитая таинственность собеседника. «Лицо, имеющее доступ…» Зачем изъясняться таким образом, когда прекрасно известно, что речь идёт о Виснере, владельце крупного автомобильного завода. Фон Шен нисколько не скрывал этого от барона, когда попросил его переговорить с Вернером, так почему же этому субъекту понадобилось прибегать к загадкам? Но мелкая сошка любит такой стиль, — это придаёт ей важность, хотя бы в собственных глазах, — у неё создаётся впечатление, что она — хранительница государственных тайн. Надо сказать, что Вернер себя не помнил от счастья: подумайте, личная беседа с бароном фон Гетцем. Может быть, она окажет решающее влияние на карьеру Вернера. И уж как он старался, — искры из-под копыт летели.

— Я не сомневаюсь в дружеском расположении президента к господину… Ну, к тому лицу, о котором вы упоминали… — сказал фон Гетц. — Но должен усомниться в дружеских чувствах президента по отношению к нам. Ведь он уроженец Лотарингии, то есть из породы тех французов, которые наименее благосклонны к Германии, к тому же упрям как мул, довольно умён, но никакой широты мысли: характер у него отвратительный, тщеславия хоть отбавляй. Выбрали его реваншисты, теперь он — их пленник и должен идти против партии радикалов, а ведь там заправилой Клемансо, который не может ему простить провала Памса; и ведь радикалы стоят у власти. Но Пуанкаре хочет сам играть видную роль, ему нужны такие обстоятельства, которые позволили бы ему и удовлетворить своих избирателей и сломать традиции в президентской политике… Ну, например, война… он делает ставку на царя…

— Не думайте этого! — прервал его Вернер, подняв руку. — Не думайте этого. Лицо, о котором я упомянул, на днях сообщило мне, что недавно президент в беседе с ним долго говорил об Извольском и жаловался на него. И даже он будто бы сказал (за что купил, за то продаю), когда речь зашла в разговоре о фон Мейере, председателе международной делегации юристов, которую до нынешнего года возглавлял Пуанкаре, — да, сказал следующее: «Мне гораздо легче столковаться с фон Мейером или с фон Шеном, чем с этим самодовольным Извольским… К ним я чувствую доверие, как и ко многим немцам…»

Барон пожал плечами. Подлинные это слова или выдуманные, но какое значение имеют любые фразы пред лицом вполне реальных фактов? Существует франко-русский альянс…

— Пуанкаре не счёл нужным скрывать, — заметил Вернер, — что союз этот отнюдь не является безоблачным и заключён с задней мыслью. Ну вот, сейчас на Балканах русские поддерживают Болгарию, и это раздражает французов. Только из страха перед немецкой армией Франция ищет дружбы с царём. Если б удалось столковаться с нами, то он отказался бы от всех этих чреватых опасностями соглашений со славянами, ибо президенту совершенно ясно, насколько они рискованны.

— Вы так думаете?

— Вообще говоря, Извольский постарался спутать карты. Но, знаете ли, президент, как я вам говорил, не может ориентироваться на левых. Чтобы вести свою игру, ему нужна поддержка правых, которые сильно восстановлены против Кайо, как известно, весьма расположенного к Германии… Если б он мог искусным ходом добиться дипломатического успеха, лестного для тщеславия французов, он при поддержке правых вёл бы политику левых, это обычный метод правления… Пуанкаре не любит Кайо, — Кайо голосовал против него… и несмотря на обещания, которые Барту давал прежним противникам президента…

— Перейдёмте к делу, дорогой Вернер…

— Ну что ж… То самое «лицо» позондировало почву в беседе с президентом. Не знаю, кому принадлежит идея, которую я сейчас изложу, — может быть, самому президенту, а может быть, она была подсказана ему этим моим знакомым, — ведь когда беседа идёт с глазу на глаз, в ней известную роль играет случайность… Так или иначе, но Пуанкаре полагает, что надо и дальше сглаживать международные трения мирным путём, как это было сделано после Агадира; он говорит, что Европа выиграла бы от этого, сэкономив расходы на войну.