И даже Зотов, буквально вытащивший меня с того света в самый критический момент, не поверил бы. Слишком уж удивительной была моя история. Переместиться на сто лет назад, в чужое тело — звучит, словно бред сумасшедшего. Нет, такую правду лучше никому не рассказывать. Тем более что сейчас, когда история меняется, мои данные уже перестали быть точными. Даты сдвинулись, события изменились, и будущее может стать совсем иным, чем-то, которое я знаю и помню.
Генералу и остальным можно рассказать вторую часть правды — открыть имя Дмитрия Бурова и поведать о его подвигах и медалях. Точнее, о моих подвигах и медалях. Это, несомненно, поднимет мой авторитет в лагере, и в глазах Маркова я перестану быть случайным человеком, а окажусь тем, с кем можно посоветоваться по любому вопросу. Но, поразмыслив, я решил этого пока не делать. Останусь инкогнито, так проще. Да и не придется отвечать на вопросы, с какой целью я сменил имя и документы…
Миновав бордель, я оказался у лазарета, прямо за которым находились два вытянутых «лечебных» барака. Из лазарета как раз вышли два крепких санитара и пошли к баракам, а следом за ними выглянула высокая медсестра лет тридцати, со светлыми волосами, аккуратно убранными под медицинскую шапочку. В руках она держала тазик и тут же выплеснула его содержимое прямо на землю. Я невольно глянул и встал, как вкопанный: длинная, словно колбаса, кишка и очень много крови.
— Чего замер, капо? — холодный взгляд сестры милосердия никак не соответствовал ее должности. — Или по-немецки не говоришь?
— Говорю. Меня прислали в помощь господину доктору Риммелю, — я, наконец, выпал из временного ступора и ответил, как полагается.
— Хм, помощник? — выражение ее лица нисколько не смягчилось, я словно смотрел на каменную маску, а не на лицо живого человека. — И даже акцент почти не чувствуется. Хорошо, поступаешь в мое распоряжение. Для начала приберись тут… и внутри тоже. Рабочий инструмент найдешь в кладовке сбоку от входа, а бак для отходов за домом. Впрочем, кое-что можешь отдать собакам, они такое любят. Как закончишь, доложишь. Меня зовут сестра Мария.
Отдав приказ, она резко развернулась и скрылась в лазарете, сделав это как раз вовремя, потому что ярость вновь наполнила меня и я сжал кулаки с такой силой, что до крови расцарапал ладони. Собачкам, значит, говоришь «отходы»? Сука фашисткая!
С трудом успокоившись, я в который раз пообещал себе стараться не выходить из роли, понимая, что это дается мне все сложнее и сложнее. Буквально все вокруг кричало о том, что все здесь требуется жечь, уничтожить, раздавить в пыль танками, чтобы ни следа не осталось, ни воспоминания…
Впрочем, нет, я не прав. Как раз помнить о том, что происходит в Заксенхаузене и других лагерях нужно. Это как прививка от бешенства, если ее не получить, можно заболеть и умереть. И восемьдесят лет прививка действовала, а потом… потом ГДР и ФРГ вновь объединились в одну страну, и обязательные экскурсии для школьников в бывшие лагеря, ставшими музеями смерти и человеческих страданий, отменили. Страшные экспонаты стыдливо прикрыли пластиком, заточили в стекло, устроив там чуть не Дисней-Лэнд, разве что хот-доги на улице не продавали. И то, что должно было напоминать о самых страшных моментах истории, превратилось в скучную, не обязательную экскурсию. Исчезло чувство безысходности и ужаса, и прививка перестала действовать. И тут же бешенство вернулось вновь. А значит, придется снова и снова выжигать его каленым железом, не позволяя заразе победить.
Между тем, я зашел в лазарет и нашел кладовку. Как и сказала медсестра, там отыскался инструмент для уборки. Я взял совок, метлу и ведро и хотел было выйти на улицу, как вдруг увидел, что одна из дверей приоткрыта. До меня донеслись голоса и, прислушавшись, я вполне смог разобрать, о чем говорили.
Один голос я узнал — это была медсестра Мария, а второй — мужской, очевидно, принадлежал доктору Риммелю. Кажется, кроме них сейчас в лазарете никого не было.
— Очередная неудача! Я уже сбился со счета, сколько попыток мы сделали. Реанимационные процедуры не помогают, если пациента погружать в резервуар полностью. Если же оставлять голову подопытного над водой, то реанимировать его можно, но это нам ничего не дает. Рейху нужны солдаты, способные переносить холод.
— Господин доктор, у вас все обязательно получится! Нужно лишь больше времени и подопытных, — голос медсестры изменился. Если со мной она говорила холодным, суровым тоном, то с Риммелем ее интонации стали мягкими, даже нежными.
— Рейхсфюрер СС прибудет с проверкой уже на этой неделе, и он обязательно поинтересуется результатами моих опытов. Я слишком многое пообещал ему и обязан показать хоть какие-то положительные результаты, а времени осталось в обрез.
— Господин Гиммлер — умный человек, и он обязательно поймет…
— Он ничего не будет слушать, Мария, если не дать ему хоть что-то! Скажи Зорге, что мне потребуются сегодня еще двое… нет, четверо подопытных для опытов по гипотермии и пятерых попроси для барокамеры, вечером попробуем ее запустить! А если и с ними ничего не выйдет, то завтра пусть приведут еще десять человек. Будем брать числом, и рано или поздно, по теории статистической вероятности, мы найдем того самого, кто послужит нам основой…
Голоса опасно приблизились к двери, и я поспешил выйти на улицу, чтобы не быть обвиненным в подслушивании секретов.
Тут же я заскреб метлой по брусчатке, имитируя бурную деятельность, и когда Мария выглянула наружу, то сделал вид, что полностью поглощен процессом уборки, хотя прекрасно чувствовал ее взгляд. Она постояла немного и зашла внутрь, а я закончил уборку и отнес ведро у мусорному баку. Открыв его, я непроизвольно отшатнулся. Сто двадцати литровый бак минимум на треть был наполнен человеческими органами.
Понятно, о каких подопытных рассуждал Риммель. Заключенные — именно они выступали в качестве объектов исследования доктора.
Гипотермия — это, если не путаю, что-то связанное с излишним переохлаждением организма, при котором снижается скорость обмена веществ в организме и потребность в кислороде. Как видно, немцев сильно пугали сибирские морозы, и они пытались найти хоть какое-то средство для противодействия холоду.
По поводу же барокамеры мыслей у меня не имелось, но я был уверен, что ничего хорошего с узниками там не происходило.
Завершив все дела на улице, я вновь зашел в лазарет и лицом к лицу столкнулся с медсестрой Марией.
— Закончил? Хорошо! Теперь иди в операционную и вымой там все. Да смотри, три тщательно! Скоро девки придут на осмотр, к этому времени все должно быть уже готово.
Она указала на ту самую дверь, под которой я только что подслушивал.
Когда я зашел в помещение, доктора там уже не было. И это была вовсе не операционная, а прозекторская.
Кафельный пол оказался весь в лужах крови, стены сверху были выкрашены в желтый цвет, а снизу, примерно до уровня головы, выложены плиткой. Посреди комнаты стоял большой патологоанатомический стол с круглым кровотоком посередине. Рядом на небольшом столике на колесиках лежали инструменты. Из приоткрытого окна с розовыми шторками была прекрасно видна соседняя охранная вышка.
Тело жертвы с этого разделочного стола уже успели убрать. Наверное, это сделали те санитары, которых я видел выходящими из лазарета. Не доктору же с медсестрой заниматься такими делами, хотя Мария могла бы, чувствовалась в ней неистовая злая сила.
Из помещения вела еще одна дверь, кроме той, через которую я вошел. Тут же из любопытства я приоткрыл ее и оказался в соседней комнате, где было гораздо холоднее, чем в операционной.
Морг. Вот здесь-то и оказался последний «пациент» доктора Риммеля, и не только он. Многочисленные тела были раздеты догола и лежали вповалку друг на друге. Выпотрошенные, словно побывали на скотобойне. Молодые, старые — разные. В углу грудой свалена одежда, тут ее не сортировали, как на складе у Марио. Доктора такие мелочи не заботили.
