Я часто заморгал, протер глаза и не поверил им: среди расступившихся облаков встал чудотворный образ Пречистой Девы Тысячи Сердец, будто на витражах в столичном кафедральном соборе. Присмотревшись, я с удивлением понял, что отчего-то Дева явилась мне с лицом Лючии, которой я в своих помыслах еще вчера отводил место прекраснейшей из всех дам. Мой нос неожиданно уловил яркий абрикосовый запах.

— Фелись… — тихо позвал я. — Ты тоже это видишь?

— Вижу что?

В этот момент светлый лик Пречистой Девы-Лючии исказился гневом, и она закричала голосом капитана Шмерцманна:

— ЧТО ЭТО БЫЛО, КАДЕТ⁈ ПОЧЕМУ ВЫ НЕ ВЫПОЛНИЛИ БОЕВУЮ ЗАДАЧУ⁈

От неожиданности я вздрогнул и шагнул назад, вот только боевой галереи под моей ступней уже не оказалось. Я кувырком полетел вниз, и, падая, даже испытал облегчение — теперь не придется Катержинке в глаза смотреть… Перед глазами мелькнул острожный двор, а затем я приземлился аккурат на собственный шлем. В шее что-то мерзко хрустнуло.

«А ведь всё должно было случиться совсем, совсем не так!!!» — с горечью успел подумать я.

Вспышка!

Я пришел в себя в уже привычном месте: лёжа на полу в аудитории кафедры тактики и созерцая тот самый злополучный потолок. Едва собравшись с мыслями, я вдруг услышал внезапный вопрос:

— А вот такое ты слыхал?

Голос говорил со странным малознакомым акцентом, который ассоциировался у меня с северными провинциями королевства. Не дождавшись ответа, вопрошавший продолжил:

— Идет, значит, наемная пехота по полю битвы, только что из стычки на пиках, уже потери большие, половина ранены, тяжко, в общем. И тут капитан одного из фанляйнов видит, что на баталию скачут жандармы, сами в латах, кони в латах, лансы, силища, в общем. Капитан понимает, что если жандармы сейчас на его фанляйн ударят, то они не выстоят. Зовет к себе фельдфебеля: дескать, слушай, фельдфебель, на нас кавалерия идет, чую, не выстоим. Ты отвлеки парней как-нибудь, чтоб хоть не побежали, а то компанию опозорим. Ну, фельдфебель встает перед строем и говорит: парни, спорим, я сейчас так пердану, что у всех пик в фанляйне древки перешибет? Солдатня отвлеклась, говорит, мол, попробуй. Тут — удар! Грохот, суматоха, во все стороны летят солдаты, руки, ноги, жопы, пики трещат — строя нет, всю баталию раскидало. Встает капитан и кричит: дурак ты, фельдфебель, кавалерия-то мимо прошла!..

Закончив рассказ, голос зашелся раскатистым, удалым хохотом. Отчаявшись взять в толк, о чем вообще идет речь, я встал на ноги, чтобы увидеть своего собеседника.

Для выпускника Академии не узнать Сандора Ярислейфсона Хольмгардского было невозможно: портреты и гравюры с его образом висели практически везде. Великий князь предстал передо мной в блеске пластинчатого доспеха, оттененного алым плащом; левая рука его лежала на рукояти меча, а правой он придерживал шлем, чем-то неуловимо напоминавший наголовья сестер-степнячек.

Прославленный северный полководец явился мне еще не старым; его волевое лицо без единой морщины обрамляла короткая светло-русая борода. Я вдруг понял, что во времена своих величайших побед мой собеседник едва ли был старше меня.

— При всем уважении, княже… — робко начал я. — Вы ведь жили за двести лет до наемных пикинеров, жандармов и фанляйнов. Откуда вы про них знаете?

— Юнец, нешто у тебя нет ко мне вопросов поважнее? — резко спросил князь. — Или ты уже всех недругов своих одолел?

— Так в том и дело… — начал я. — Я ведь одолел, княже. Острожек-то они не взяли.

— Правду говоришь. — кивнул Ярислейфсон. — А дорогу взяли. И деревню тоже взяли. Разбойного живота богато добыли, как я посужу.

— Так почему они ушли-то, княже? — в отчаянии спросил я. — Почему острожек не стали брать?

— А на что он им сдался? — спросил северный полководец. — Что с него взять? Харчи на пятнадцать душ? Так в деревне их побольше будет, смерды их каждый день преумножают в поте лица. А за той деревней еще десять — грабь, не хочу! А дальше города, ремесла… Тебе что, поведать, откуда богатство народов берется?

Хольмгардский князь с укоризной посмотрел на меня.

— Вот скажи лучше, отрок, острожек твой на что надобен?

— А… — я задумался, хотя заученный ответ вертелся на языке. — Защищать стратегически важную переправу. Ну, и дорогу на юг.

— А ты супостата и по переправе, и по дороге пропустил. Сел за стенами, и сидишь, аки сыч. Стратегическая, говоришь… Тактиком ты, брат, видным стал, только надобно тебе еще и стратигом быть! Брод твой потому важен, что в сердце земель ведёт. Ты его защищать поставлен, а не стены деревянные.

Я в очередной раз пристыженно спрятал глаза.

— Буде я так в Хольмгарде засел безвылазно, не видать бы мне побед ни на реке, ни на озере!.. Еще и на испуг тебя, дурака, взяли. Взял и стену ослабил, хотя никто тебя и не думал обходить… Эх…

Князь Сандор в расстройстве махнул рукой.

— В утехах зато тебе равных нет. Курощуп знатный! Чтоб с тремя за день, этак даже я не могу. Мог бы хвастать, что князя Хольмгардского превзошел! Если бы живой был, божедурье…

Он вытер пот со лба.

— Со стены-то почто сверзился, срамоимец? Ведь уцелел же, хоть и обгадился всюду.

— Так как же с таким жить-то? — взмолился я. — Ну, а мертвые, княже… Срама-то уже не…

— О-о-о! — протянул Ярислейфсон. — Мальчишка, поверь мне, мёртвые имут весь срам, какой только был, а сверх того живые им присочинят телегу того сраму, какого не было! Лечь в бою за други своя — одно дело, а вот так… Грешно и смешно.

— Так как же мне теперь быть, княже? — расстроенно спросил я.

— Как, как… Вот так вот. Плохо ты воюешь, юнец. Ступай, перевоевывай! Шалопут…

В этот раз я даже не успел ответить, мгновенно провалившись в белое сияние. Уже в четвертый раз я забывал события последних полутора дней, запоминая взамен новые уроки:

11) Даже если враг — кровожадный орк, это не значит, что его главная цель — убить именно тебя. Бой — не цель, а средство; победа может лежать и за его пределами.

12) Самый лучший план битвы не стоит ничего, если противник на нее не явится.

13) Неудачу можно пережить и оправиться от нее. Командир отвечает за свои решения и подчиненных до конца, и особенно после поражения!

Примечания:

* * *

[1] читать А шева́ль

Жизнь пятая

… Фелиция пошла по следу орочьей ватаги, а мы с Йоланой и Ильдико направились обратно в острожек.

— Что же мне с вами делать? — рассуждал я вслух. — Вот поехали бы мы с вами в корчму, и орков точно упустили бы. Так-то вы приказы выполняете? Вам, по-хорошему, взыскание полагается.

— Взыскание? — с улыбкой и явным интересом переспросила Йолана.

— Зря улыбаетесь. — сказал я. — Буду вас учить подчиняться приказам. Недостаток дисциплины-то налицо.

— Можно и на лицо… — мечтательно протянула всадница. Ее сестру же волновал иной вопрос:

— Господин теньент будет нас учить в своем кабинете? Может быть, даже плеткой?

— После узнаете. — с усмешкой сказал я.

Въехав в острожек, мы стали свидетелями того, как посреди плаца Дорна за что-то распекала арбалетчицу Катержинку. Заинтересовавшись, я спешился и подошел ближе.

— … Почему на построении вышла в ржавой кирасе? Перед офицером стыдно! Не чистишь её, что ли? — требовательно вопрошала сержантесса. Катержинка же вид имела испуганный и виноватый.

— Панна сержант…

— Я тебе не панна! — резко гаркнула Дорна. — Я сама зарабатываю себе на жизнь! Сколько раз говорить, зови меня «сержант» или «сержант Дорна».

— Есть, так точно! — девчушка вытянулась по струнке. — Сержант Дорна, да я клянусь, мне ее такой уже выдали!

Дорна заглянула в массивный том в кожаном переплете.

— Думаешь, я этому поверю, салага? Быть того не может. В книге вещевого имущества ты расписывалась?