— Красивая, — я протянул руку, но карта обожгла пальцы. — И вредная.

— Может, не трогать? — Пит отступил к выходу.

— Ты когда-нибудь видел, чтобы я избегал опасности? — я схватил карту, и мир перевернулся.

Больше не было ярости. Только холодная ясность. Мысли, обычно метавшиеся как пьяные шершни, выстроились в стройные ряды. Даже колода затихла, будто придавленная невидимым прессом.

— Что… это? — прошептал я, ощущая, как карта «Умеренность» вплетается в колоду, связывая остальные карты цепями порядка.

Ущелье Костей затихло. Воздух, еще недавно наполненный рёвом троллей и лязгом оружия, теперь был тяжёл от запаха крови и пепла. Я стоял посреди поля боя, разглядывая груды тел. Колода на поясе успокоилась, но «Правосудие» всё ещё пульсировала тёплым, почти живым ритмом — словно благодарила за пиршество.

— Двадцать троллей, — пробормотал я, пнув отрубленную голову, покатившуюся под ноги. — Неплохо для утренней разминки.

Пит, прислонившись к скале, дрожащими руками пытался закурить. Его лютня валялась рядом, струны порваны, дека треснула.

— Ты… ты вообще человек? — выдохнул он, затягиваясь. Дым вырвался кольцами, смешавшись с паром от его дрожащего дыхания.

Пока Филгарт собирал снаряжение, а Пит ковырялся в останках в поисках чего-то ценного (найдя лишь троллий амулет из кости, который тут же сломался), я забрался на скалу. Отсюда Ущелье казалось зияющей раной в теле мира. Кости, грудами лежавшие внизу, шептались. Они помнили каждого, кто прошёл здесь: воинов, магов, глупцов… Всех, кого тролли превратили в обед.

Колода зашевелилась. «Смерть» выскользнула из чехла, замерла в воздухе, будто показывая дорогу. Дэфа молчала. Или притаилась.

— Ты тоже хочешь поучаствовать? — я щёлкнул по карте. — Или просто завидуешь, что тролли повеселились больше тебя?

Молчание. Но где-то на краю сознания послышался смех — хриплый, как скрип несмазанных колёс.

«Ты играешь с огнём, Мрак. Но даже бессмертные горят» — голос Дэфы просочился сквозь пелену усталости.

— Горю? — я усмехнулся. — Дорогая, я — сам огонь.

Карта дрогнула и вернулась в колоду. Но предупреждение повисло в воздухе.

Ночью мы разбили лагерь на краю ущелья. Огонь костра пожирал троллий жир, треща и вспыхивая синеватыми отблесками. Пит, оправившись от шока, достал флягу вина.

— За победу! — он поднял флягу, но голос дрогнул.

— За глупость, — поправил я, отхлебнув. Вино было кислым, как слезы демона. — Ты мог двадцать раз умереть сегодня.

— А вы, Господин — ноль, — он ухмыльнулся, но в глазах читался вопрос. Как?

— Потому что я не бегу в бой с лютней, — я бросил в огонь троллий клык. Пламя взвыло, осветив надпись на скале: «Здесь погиб Гард Железный Кулак». Какой-то герой. Теперь его кости в куче прочих.

Филгарт, чиня арбалет, внезапно заговорил:

— Колода… Она меняется. После «Правосудия»…

— Она сильнее. Да, — я перебил. — И опаснее. Что с того?

— Вы не боитесь, что она… — он замолчал, подбирая слова, — поглотит вас?

Огонь затрещал громче. Где-то в темноте завыл ветер, принося шепот костей.

— Поглотит? — я рассмеялся. — Я уже давно не целый.

— Но…

— Но если однажды она потребует больше? — я доел остатки жаркого. — Тогда я сожгу её. Вместе с собой.

Тишина. Даже Пит не нашёлся, что сказать.

Ночью меня разбудил крик. Пит метался во сне, бормоча: «Не надо… отстаньте…». Филгарт спал как убитый, обняв арбалет.

Я подошёл к барду, тронул плечо. Он вскочил, замахнувшись сломанной лютней.

— Успокойся. Это я, а не тролль-призрак, — я швырнул ему флягу с водой. — Пей.

Он сделал глоток, дрожа.

— Мне снилось… они вернулись. Тролли. И вы… вы был одним из них.

— Лестно. Но я предпочитаю человеческий облик. Хотя рога добавили бы шарма.

Он фыркнул, но страх в глазах не угас.

— Почему вы всё это делаете? — прошептал он. — Колода, карты… Вам это не надоело?

Я посмотрел на спящего Филгарта, на колоду у своего пояса, на тени, плясавшие от огня.

— Надоело? — я усмехнулся. — Смерть надоедает. Рутина надоедает. А это… — я указал на ущелье, — это вечный карнавал. И я — псих, которого никакая петля не возьмёт.

Он хотел что-то сказать, но я встал:

— Спи. Завтра будет хуже.

На рассвете мы двинулись дальше. Тропа сужалась, кости под ногами хрустели чаще. Колода снова зашевелилась. «Звезда» вырвалась наружу, указав на расщелину в скале.

— Туда, — я кивнул.

— Что там? — спросил Пит, бледнея.

— Надеюсь, что-то интересное. А если нет… — я обнажил клинок, — сделаем интересным.

Филгарт вздохнул, готовя арбалет. Пит взял лютню, хотя половина струн висела, как кишки.

— Готовы? — я ухмыльнулся.

Они кивнули. Не то чтобы у них был выбор.

Перед входом я обернулся. Ущелье Костей лежало позади, освещённое первыми лучами солнца. Кости блестели, как серебро. Красиво. Жалко, что некому оценить.

«Ты идёшь навстречу судьбе, Мрак» — шепнула Дэфа из глубины колоды.

— Судьба? — я рассмеялся, переступая порог пещеры. — Я её уже обманул. Не раз.

Они зовут это безумием. Пусть. Безумие — единственная свобода в этом гребаном мире. Пусть колода шепчет, тролли рычат, а кости шелестят. Я пляшу на краю, смеюсь в лицо богам и рву правила, как бумажки. Потому что в конце концов… Что может быть смешнее, чем вечность, прожитая как шутка?

Где-то там ждала новая карта. Новые враги.

Я ускорил шаг. Предвкушение щекотало нервы.

Глава 11

Отшельник

Солнце висело низко, окрашивая небо в грязно-оранжевый цвет, будто мир закатывался за горизонт вместе с дневным светом. Мы ехали по старой дороге, вымощенной камнями, которые помнили копыта армий и слезы беженцев. Воздух был тяжелым, словно пропитанным свинцовой пылью, а ветер шептал что-то сквозь щели в скалах. Колода на поясе жужжала тише обычного — «Умеренность» сковывала ее, как смирительная рубашка безумие. Даже «Шут» притих, затаившись где-то в глубине, будто испуганный ребенок.

Пит сидел сзади, нервно перебирая струны лютни. Каждый фальшивый звук заставлял его вздрагивать, словно он ждал, что я вырву инструмент и швырну его в пропасть. Филгарт, как всегда, молчал, но его взгляд скользил по моей колоде с подозрением. Он чувствовал перемену. Все чувствовали.

— Господин, — Филгарт прервал тишину, указывая на перекресток впереди. — Там.

Дорога расходилась на три направления, но центр перекрестка был усеян свежими костями. Человеческими. Над ними кружили вороны, каркая на непонятном диалекте мертвых.

— Вечеринка начинается, — я усмехнулся, но смех прозвучал чужим. «Умеренность» сгладила его, превратив в сухое покашливание.

Они вышли из-за скал, как тараканы из щели. Семеро. Грязные, голодные, с глазами, полными той животной жадности, что превращает людей в зверей. Главарь был крупнее остальных — широкоплечий детина с топором, на лезвии которого ржавчина соседствовала с запекшейся кровью. Его лицо украшал шрам, пересекавший левый глаз, который теперь слезился, глядя на нас мутным яблоком.

— Кошель или кишки! — зарычал главарь.

Раньше я бы разорвал их на куски со смехом. Теперь… Теперь я поднял руку, и «Умеренность» активировалась сама.

— Спи, — сказал я, и бандиты рухнули на землю, усыплённые магией баланса. Даже их дыхание синхронизировалось.

— Вы… вы их не убили? — Пит смотрел на меня, будто я отрастил вторую голову.

— Смерть нарушила бы равновесие, — ответил я, и мои собственные слова вызвали тошноту.

Филгарт ухмыльнулся:

— Может, теперь вы перестанете жечь деревни?

— Заткнись, пока я не выдернул тебе язык.

Но угроза прозвучала вяло. «Умеренность» душила мою ярость, как удавка.

Ночью у костра я пытался вырвать карту из колоды. Бесполезно. Она срослась с остальными, как паразит.

— Ненавижу, — я швырнул колоду в стену, но карты аккуратно вернулись в чехол.