На другом концерте не все понравилось в исполнении одной из сложнейших сонат Бетховена. И снова хочется сразу же сесть и сыграть самому. Но пока что это можно только в мечтах. Еще не хватает знаний, мастерства, жизненного опыта. А значит, пианист еще не имеет права взять на себя смелость раскрыть людям все мысли и чувства Бетховена, высказанные в этом сочинении. Он пока еще сам их не до конца понимает и ощущает.

Снова гаммы, упражнения, снова долгие часы за роялем...

Теперь он уже знает, что музыка — это на всю жизнь, что это его единственная страсть, единственная любовь, единственная цель. Теперь это уже будущая профессия.

Хватит ли таланта? Хватит ли упорства? Работоспособности? Может быть, лучше отказаться, свернуть?

«Человек с талантом, — говорит Артур Рубинштейн, один из лучших пианистов мира, — может родиться на маленькой или большой горе... в жизни каждого большого художника происходит борьба с самим собой: оставаться на горе или сойти в долину. Последнее, конечно, легче».

Хватит ли силы воли остаться на этой горе?

И снова гаммы, упражнения, все более и более сложные. Порой эти упражнения сложнее, чем самые виртуозные произведения.

Уже приходит первый успех, первые победы на конкурсах. Наконец — слава. А успокаиваться нельзя.

«Мы все стремимся к идеалу, — снова вспоминаются слова Артура Рубинштейна, — но каждый раз этот идеал отодвигается все дальше. Лучше заменить слово «идеал» словом «надежда». Достиг чего-то, мечтаешь снова — и так всегда».

Вот это и есть настоящее творчество. И разве эти слова относятся только к музыкантам?

О ПИАНИСТАХ

Знаменитый итальянский пианист Ферруччо Бузони как-то перечислил качества, которыми должен обладать музыкант-исполнитель, чтобы иметь право называться истинным художником.

«Большому художнику, — сказал он, — свойственны незаурядный ум, культура, широкое развитие во всем, что касается музыки и литературы, а так же в вопросах человеческого бытия. И характером должен обладать художник. Если хотя бы одно из этих необходимых качеств отсутствует — в каждой исполняемой фразе обнаружится пробел. Затем идут чувство, темперамент, фантазия, поэзия...

Нужно ли назвать в дополнение чувство формы, стиля, достоинство хорошего вкуса и оригинальности? Можно ли вообще перечислить все требуемое?

Прежде всего, однако, следует постоянно иметь в виду одно необходимое условие: у кого жизнь не проложила в душе следа, тот не овладеет языком искусства».

Прочтешь такое — и задумаешься. Да кому же это под силу? Тут и двух жизней не хватит, чтобы все выполнить, всего добиться!

Ответ может быть только один — человеку, наделенному талантом исполнителя. А этот талант бывает далеко не у каждого, кто занимается искусством.

Случается, что человек страстно любит музыку, умеет много и упорно работать, читает книги, жадно всматривается в жизнь, старается все делать, что нужно, и... остается просто умеющим играть на рояле или скрипке. Никогда не сможет он своей игрой «привести тысячи, — как говорит Бузони, — чужих, случайно собравшихся людей в одно и то же душевное состояние». Никогда не сможет зажечь, заворожить, заставить пережить глубоко и полно те чувства, что выразил музыкой композитор.

Для человека, мечтавшего стать соавтором своих любимых композиторов, это большое горе, но коль скоро нет большого, настоящего исполнительского таланта, помочь этому человеку никто не сможет. Талант — это единственное, чему никогда и никого нельзя научить. Но мы с вами и не будем говорить о таких печальных случаях. Поговорим о тех, кто своим талантом в соединении с огромным трудом и любовью к музыке приносит людям великую радость наслаждения искусством.

На всех концертах один концерт

Что бы вы сказали, если бы я предложила вам пойти на концерт, на котором будет исполняться только одна, пусть даже самая любимая ваша песня, но зато много раз подряд? Подозреваю, что вы бы вежливо отказались, даже если бы я пообещала вам, что эту песню будут петь разные исполнители. «Какой же интерес, — сказали бы вы,— весь вечер слушать одно и то же?»

Неинтересно?

Их было девять человек. Девять пианистов, отобранных для последнего, третьего тура Международного конкурса имени Чайковского. В первый раз конкурс этот проходил в 1958 году в Москве.

По условиям конкурса каждый участник должен был сыграть на последнем туре фортепьянный концерт^[26] Чайковского^[27].

Вот теперь и представьте себе, сколько раз жюри и зрители должны были прослушать одно и то же произведение, да еще такое громадное и сложное, как концерт. Мыслимо ли выдержать такое?

Еще и как мыслимо. Посмотрели бы вы, какими героями ходили те, кому удалось достать билеты на все концерты конкурса, как завидовали этим счастливцам люди, получившие билеты на один или два концерта, как убивались те, кому билетов вообще не досталось. В чем же тут секрет?

В том, что исполнители были разными, а значит, по-разному звучала музыка.

Казалось бы, музыка-то одна! И если в нотах стоит «до» или «ми», то так оно и останется — «до» или «ми» — у любого исполнителя. Да, конечно, звучать будет то, что написано в нотах. И все же...

Есть у финского композитора Сибелиуса произведение, которое называется «Грустный вальс», — удивительно красивая и действительно грустная музыка. Услышав, вы сразу же скажете: «Да, это вальс». Мы узнаем его плавное кружение, которое при грустной мелодии звучит особенно обаятельно.

Трепетное, нежное пение скрипок, страстный и меланхолический напев виолончелей... Кружится, кружится, кружится медленный, печальный вальс.

Но вот однажды я пришла в Филармонию на концерт итальянского дирижера Вилли Ферреро.

В концерте исполнялся «Грустный вальс». Думаю, никто из сидящих в тот вечер в зале не ждал, так же как и я, никаких неожиданностей от этого произведения — музыка очень знакомая, популярная, не очень сложная.

Ферреро поднял палочку, сделал какое-то неуловимое движение и...

Что такое? Нет, это же не «Грустный вальс». Трагические, невероятно долго тянущиеся аккорды вступления, как стон от сдерживаемой сердечной боли... Да нет, не может быть, это не Сибелиус!

... Понемногу, трудно, как бы превозмогая отчаяние и боль, очень-очень медленно и очень-очень тихо начала зарождаться знакомая тема вальса. Такт за тактом рассказывает музыка о большом человеческом горе. Захватило дыхание, стало трудно сдерживать слезы. Зал замер.

И вдруг отчаянный всплеск скрипок — звенящий крик, вырвавшееся наружу страдание — такой предстала перед нами вторая тема. Заметался, закружился в мучительном вихре вальс. Кажется, что страдающий человек старается забыться... Нет, невозможно. Мрачная, медленная первая тема как бы пригибает к земле этот мятежный порыв. Снова скрытая боль, снова стон сквозь сжатые губы. Еще раз протянулись тяжелые, как траурный марш, аккорды — и все кончилось.

Несколько секунд зал молчал. Потрясенный, замерший. Никто из нас никогда не подозревал, сколько трагической силы скрыто в этой, как мы считали, не очень серьезной музыке.

Но что самое удивительное Ферреро ведь не только не изменил ни одной ноты, — все оттенки, указанные композитором, были сохранены. Там, где у композитора указано усилить звучность, он усиливал; там, где у композитора поставлено «диминуендо», то есть «затихая»,— звук действительно затихал. Где стояло «форте», то есть «громко»,— оркестр звучал сильно и ярко, где стояло «пиано», то есть «тихо», — оркестр пел нежно, чуть слышно. Одним словом, все было сыграно так, как написал композитор. И вместе с тем такого «Грустного вальса» мы никогда не слышали.

Очень жаль, что никак нельзя уже узнать, слышал ли сам Сибелиус (по времени он мог слышать) свой вальс в исполнении Ферреро и что он говорил по поводу такого исполнения: и Сибелиуса и Вилли Ферреро уже нет в живых. Впрочем, кто знает, может быть, когда-нибудь в воспоминаниях о композиторе мы и прочитаем об этом^[28].