“Переход от сложного ручного труда предполагает разложение его на простые операции. Но на первых порах только часть единообразно повторяемых операций возлагается на машины, другая же часть – на людей. Согласно природе вещей и на основании единодушного опыта можно считать несомненным, что такая постоянно однообразная деятельность столь же вредна для духа, как и для тела. Поэтому при таком сочетании, машинной работы с простым разделением труда между большим количеством человеческих рук должны выявиться также и все отрицательные стороны этого разделения. В числе прочего показателем пагубности такого разделения труда служит рост смертности среди фабричных рабочих… [XI] Это огромное различие между работой человека с помощью машины и его работой в качестве машины… не было принято во внимание” (ibid., p. 69).

“Но в будущей жизни народов действующие в машинах слепые силы природы станут нашими рабами и крепостными” (ibid., p. 74).

“На английских прядильных фабриках работает лишь 158 818 мужчин и 196 818 женщин. На каждые 100 рабочих хлопчатобумажных фабрик Ланкастерского графства приходится 103 работницы, а в Шотландии даже 209. На английских льнопрядильных фабриках Лидса на 100 рабочих-мужчин приходилось 147 женщин-работниц; в Данди и на восточном побережье Шотландии даже 280. На английских шелкопрядильных фабриках много работниц; на шерстяных фабриках, где требуется большая физическая сила, преобладают мужчины. На североамериканских хлопчатобумажных фабриках в 1833 г. наряду с 18 593 мужчинами работало не меньше 38 927 женщин. Таким образом, благодаря изменениям в организации труда круг трудовой деятельности женщин расширился… Экономически женщина стала самостоятельнее… Мужской и женский пол приблизились друг к другу в социальном отношении” (ibid., p. 71-72).

“На английских прядильнях с паровыми и водяными двигателями в 1835г работало 20558 детей в возрасте 8-12 лет, 35867 в возрасте 12-13 и, наконец, 108208 в возрасте 13-18 лет… Правда, дальнейшие успехи механизации, все в большей мере освобождающие человека от однообразных трудовых операций, действуют в направлении к постепенному устранению [XII] этого зла. Однако быстрым успехам механизации мешает как раз то обстоятельство, что капиталисты имеют возможность эксплуатировать – вплоть до изнашивания – рабочую силу низших классов, даже их детворы, и это для них легче и обходится им дешевле, чем использование ресурсов механики” (Schulz. “Bewegung der Production”, p. 70-71).

“Лорд Брум бросает рабочим клич: “Станьте капиталистами!”… Беда в том, что миллионы людей могут добыть себе скудные средства к жизни лишь путем напряженной работы, разрушающей организм, калечащей человека в нравственном и умственном отношении, и что им приходится считать за счастье получение даже такой, гибельной для них, работы” (ibid., p. 60).

“Итак, чтобы жить, люди, не имеющие собственности, вынуждены прямо или косвенно поступать на службу к собственникам, т.е. ставить себя в зависимость от них” (Pecqueur. “Théorie nouvelle d’économie soc. etc.”, p. 409).

“Домашние слуги – на жалованье; у рабочих – заработная плата; у служащих – оклад, или содержание” (ibid., p. 409-410).

“Сдавать внаем свой труд”, “ссужать свой труд под проценты”, “работать вместо другого”, с одной стороны.

“Сдавать внаем объект труда”, “ссужать объект труда под проценты”, “заставлять другого работать вместо себя”, с другой стороны (ibid., [p. 411]).

[XIII] “Этот экономический строй обрекает людей на занятия столь отвратительные, на деградацию столь безотрадную и горькую, что быт дикарей по сравнению с этим кажется царской жизнью” (l. с., р. 417-418).

“Продажа собственного тела неимущими во всевозможных ее формах” (р. 421-[422]). Собиратели старого тряпья.

Ч. Лаудон в книге “Разрешение проблемы народонаселения и т.д.”, Париж, 1842, исчисляет количество проституток в Англии в 60-70 тысяч. Столь же велико количество “женщин сомнительной нравственности” (р. 228).

“Средняя продолжительность жизни этих несчастных бездомных созданий с момента их вступления на путь порока – примерно 6-7 лет. Таким образом, чтобы количество проституток держалось на уровне 60-70 тысяч, в Соединенном королевстве этому гнусному ремеслу ежегодно должны посвящать себя не менее 8-9 тысяч новых женщин, примерно по 24 новых жертвы изо дня в день, или в среднем по одной в час; если та же пропорция имеет место на всем земном шаре, то общее количество утих несчастных должно постоянно держаться на уровне 1,5 миллиона” (ibid., p. 229).

“Нищее народонаселение растет одновременно с ростом его нищеты; на крайней ступени обнищания человеческие существа теснятся в наибольшем количестве, оспаривая друг у друга право страдать… В 1821г население Ирландии исчислялось в 6801827 человек. В 1831г оно возросло до 7764010 человек, т.е. увеличилось на 14 % за 10 лет. В Ленстере, провинции наиболее зажиточной, население увеличилось лишь па 8%, тогда как в Конноте, провинции наиболее нищенской, прирост населения достиг 21% (“Extraits des Enquêtes publiées en Angleterre sur l’Irlande”. Vienne, 1840)”. (Buret. “De la misère etc.”, t. I, p. [36]-37).

Политическая экономия рассматривает труд абстрактно, как вещь; “труд есть товар”; если цена высока, значит спрос на товар очень велик; если цена низка, значит предложение очень велико; “цены на труд как на товар должны все больше и больше падать”; к этому вынуждает частью конкуренция между капиталистом и рабочим, частью конкуренция среди рабочих.

“Рабочее население, продающее труд, силой вещей вынуждено довольствоваться самой ничтожной долей продукта… Теория труда-товара, разве это не теория замаскированного рабства?” (l. с., р. 43). “Почему же в труде усмотрели лишь меновую стоимость?” (ib., p. 44). “Крупные предприятия покупают преимущественно труд женщин и детей, потому что он обходится дешевле труда мужчин” (1. с.). “Положение рабочего перед лицом того, кто использует его труд, не есть положение свободного продавца… Капиталист всегда волен использовать труд, рабочий же всегда вынужден его продавать. Стоимость труда совершенно уничтожается, если он не продается каждое мгновение. Труд не поддается ни накоплению, ни даже сбережению – в отличие от подлинных товаров. [XIV] Труд – это жизнь, а жизнь, если се не обменивать ежедневно на пищу, чахнет и скоро гибнет. Для того чтобы жизнь человека была товаром, надо, следовательно, допустить рабство” (l. с., р. 49-50).

Таким образом, если труд есть товар, то это – товар с самыми злосчастными свойствами. Но, даже согласно основным положениям политической экономии, труд не есть товар, так как он не является свободным “результатом свободной рыночной сделки” [l. с., р. 50]. Существующий экономический строй

“понижают одновременно и цену и вознаграждение за труд, он совершенствует рабочего и унижает человека” (I. с., р. 52-53). “Промышленность стала войной, а торговля – игрой” (l. с., р. 62).

“Одни только машины, перерабатывающие хлопок, выполняют (в Англии) работу 84000000 работников ручного труда”) [l. с., р. 193, note].

До сих пор промышленность находилась в состоянии завоевательной войны

“она расточала жизнь людей, образующих ее армию, столь же хладнокровно, как и великие завоеватели. Целью ее было обладание богатством, а не счастье людей” (Buret. L. с., р. 20). “Эти интересы” (т.е. интересы экономические), “будучи свободно предоставлены самим себе… неизбежно должны столкнуться друг с другом; у них нет иного арбитра, кроме войны, а приговоры, выносимые войной, обрекают одних на поражение и смерть, чтобы обеспечить другим победу… Наука ищет порядка и равновесия в столкновении противоположных сил: непрерывная война есть, по ее мнению, единственный способ добиться мира; эта война называется конкуренцией” (l. с., р. 23).