Но, когда КРЭЛ рухнул, прекратился поток саткарской мощи. Тирф перестал получать дополнительные силы. Он, конечно, вознегодавал от этого, однако ничего поделать не мог. Теперь каждый сражался с саткарами так, как нужно, так, как если бы они просто встретились друг с другом. Правда, сик’хайи не почувствовали никаких ослаблений – может, аздуны и начали восстанавливаться медленнее обычного, однако их уничтожение всё ещё было сложным делом. А борьба с ними продолжала быть изматывающей: громоздкие твари не переставали стонать, вонять и кровоточить лавой. Правда, Владоук почувствовал-таки ослабление, из-за чего его дело стало ещё более простым. Он вообще мог расслабиться и не бояться чего-либо. В большинстве случаев сик’хайи справлялись сами. Ему нужно было только следить за незримыми для не-чародеев потоками саткарской магии, которые могли прилететь от тирфа или какого-нибудь аздуна. Исполины, конечно, теряли способность производить магию, несмотря на то что ими сейчас управлял раждалод, но по большей степени именно из-за того, что в сердцах множественных саткаров сидели повелители огненной стихии, изредка в качестве остаточно эффекта с поверхности кожи одного из таких саткаров сорвётся поток саткарской магии, которую перехватит Владоук и поглотит. Его миги уже давно не были сосредоточены на этом ритуале, а просто так сидели на гранях пентаграммы. Чародею было достаточно для этих дел собственных сил. Неис после уничтожения кристалла вернулся, однако ни с кем в бой не вступал, а лишь неспешно кружил над полем этой битвы в обличии тени Пустоты. Так как над миров нависала ночь, его не было видно.

Когда Катиара одержит победу над тирфом, это ещё сильнее ослабит аздунов, ведь присутствие этого саткара поддерживало их. Но по той причине, что перевес сил был на стороне сик’хайев, этой самой победы так и не наступало. Тирф, конечно, почувствовал, что кристалл реконгеации энергии леднорала потерян и что теперь он справляется собственными силами, но ослаблять натиск из-за этого не стал. При каждой вспышке гнева своей оппонентки он всё ближе подбирался к её сознанию, так что буквально чувствовал пульсацию злобы в её мыслях. И вот, когда он в очередной раз «сорвался с крючка», что обычно влекло за собой восстановление двух рубежей его сущности, Катиара разразилась жуткой бранью, и он пожертвовал своей защитой для того, чтобы прорваться к её разуму. Курул в этот момент усилил натиск, и это дало свои результаты. Ему удалось сделать невозможное – сокрушить одним махом все оставшиеся сущности, так что тирф остался совершенно беззащитен. Этого мгновения вполне могло бы хватить для нанесения заключительного удара, если бы чародейка не была занята самобичеванием. А, когда она это заметила и потянулась к нему, тирф отступил от неё и, страшась собственной гибели, собрался со всеми своими силами и поглотил одного аздуна, чтобы использовать его для производства мощного выброса силы. Эта волна прервала все процессы. Так что все сущности, которые удерживали уничтоженными архидур и крэл’зуды Катиары, тут же восстановились, и саткарам, а также саткаралу пришлось заново уничтожать их. Сильная сдерживающая пентаграмма не позволила владыке желаний покинуть поле битвы и бежать. Это немного обозлило его, так что он возобновил все свои иллюзии с натисками на разумы всех живых существ. Владоуку пришлось немного напрячься, но он воспринял это даже с радостью, потому что сделалось скучно оттого, как же всё легко давалось ему. Миги поднялись с мест и сосредоточились на поддержке своего владыки. Конечно, сил они давали очень мало, но даже такая небольшая надбавка была для саткарала в радость. Сик’хайи, у которых аздун просто развалился на тлеющие лоскуты плоти, поняли, что враг погиб не из-за их усилий, а потому не сильно радовались этому, но перераспределились так, чтобы помогать другим бороться с этими мерзкими творениями извращённых умов. Катиара с её слугами, конечно же, продолжили терзать тирфа. Чародейка обдумала то, что получилось, и собиралась повторить этот приём. Потому что впервые за этот бой она увидела своего противника беззащитным. Это придало ей стремления, так что она стала дожидаться того момента, когда же тирф снова начнёт прорываться к ней в разум. Она даже приготовила один магический приём, что, когда враг сунется к ней в очередной попытке захватить её сознание, сопна схватит его и не отпустит. По сути, это был отложенный приём оков сопна, который сработает самостоятельно без участия самого саткарала. Это было именно то, что нужно. Да вот только и тирф не торопился соваться в эту ловушку. Видя это, Катиара сначала насмехалась над ним в своём сердце, всё ещё пребывая в ожидании того, когда же этот бедный тирфик решится на очередной шаг. Она ощущала себя охотницей, что затаилась в ожидании своей жертвы. И какое-то время это её забавляло. Да вот только, как известно, затянувшееся ожидание оборачивается уже не наслаждением, а мучением.

Минула середина ночи. Битва всё никак не собиралась подходить к концу. Сик’хайи устали ковырять аздунов. Несмотря на то, что они уже изрядно умалились, нужно было потратить ещё столько же времени и сил для их окончательной гибели. Если бы сик’хайи видели, что осталось совсем чуть-чуть, тогда бы у них прибавилось сил для решающего рывка. Но то, что они видели, скорее, отнимало силы, так что они вкладывались не так бодро, как могли бы. Даже Владоук начал выдыхаться из-за того, что ему приходилось постоянно сдерживать натиск тирфа и отслеживать случайные выбросы сопна, исходившие от исполинских саткаров. Терпение Катиары вновь начало истаивать. Ей не хотелось быть затаившейся охотницей. Она жаждала видеть Майваона у себя в подчинении. А тот всё никак не давался. Уже всё готово: и архидур намеревался усилить натиск по незащищённому саткару, и ловушка возведена. Однако тот не решается подобраться к разуму Катиары, чтобы попытаться поработить её, из-за чего она опять злилась и забывала обо всём на свете. А тирф именно этого и дожидался. Он и сам изрядно подустал из-за всего этого, однако не переставал внимательно следить за её разумом, когда противница сделается уязвимой для его уловки. Он видел, когда она затаилась; он видел, когда она стала терять бдительность; он видел, когда можно уже было приступать к действию. Однако нужно было что-то придумать, как отвлечь её архидура. Направив часть своих сил на полководца саткаров, он попытался оплести его разум иллюзиями и своим давлением. Но, как и у него, у архидура были свои рубежи защиты. А потому бессмысленны все его потуги, пока хотя бы одна сущность сберегает его. А разрушать их было ещё более бессмысленным делом, ведь тирфу даже нечем это делать. На крэл’зудов он даже не смотрел, ведь их сила заключалась не в разуме, а в их ловкости и скорости. Этих стражей КРЭЛа невозможно подчинить через разум. Когда у тирфа ничего не вышло с архидуром, ему не оставалось ничего, кроме как совершить обманный манёвр. Выждав очередного приступа ярости Катиары, тирф снова стал прорывать к ней. Курул снова усилил натиск и уничтожил все его сущности, оставив врага беззащитным. Но, как только он добрался до последней, тирф сразу же поглотил ещё одного аздуна, поломав очередной план Катиары. Так что даже заготовленный капкан сопна захлопнулся впустую. Девушка хотела было взъяриться, однако заставила саму себя посмотреть на это с другой стороны – саткар оказался ей не по зубам. Но разве может какой-нибудь обитатель Хора превзойти её, самого сильного саткарала во всех мирах? Это был вызов, не иначе. Азарт в очередной раз взыграл в ней, и, пока Майваон возвеличивал самого себя, оглашая всю округу собственными возгласами, она приступила к очередной попытке, начав всё заново, с самого начала. Это был хороший показатель роста над сомой собой, что в тот же миг отразилось на её действиях, ведь она методично повторяла каждый свой шаг, какой она сделала для того, чтобы подобраться к его гибели. Можно сказать, она уже дважды видела его без своего шестикратного покрова сущностей. А это значит, что она уже дважды побиралась к его гибели. Осталось теперь приложить чуточку больше усилий, и враг будет сломлен. Однако теперь она не ярилась, не поддавалась на эту слабость. Её взгляд был непрестанно прикован к нему. Она смотрела лишь на него, на то, как этот обречённый тирф отбивается от её крэл’зудов и архидура. Её саткары бились на пределе возможного. Она низвергала всю свою магическую силу на него, всю без остатка. Но этого было мало. И она это понимала, а потому сменила подход. Да, она продолжала бомбардировать его сопна со всех сторон, разными методами. Однако в то же самое время она безотрывно наблюдала, следила за тем, какие ошибки он совершает. Все они были мелкими и незначительными. Однако она подмечала их и старалась направлять свою силу именно туда, именно в эти пробоины, которые образовывались. Она – магистр сопна, она – вершина магии саткаров. Никто не будет равен ей по силе. Она сломает этого саткара и поработит его. Кажется, её сопна жил своей жизнью – потоки сами разили туда, куда она захочет. Ей не нужно было направлять эту силу. Стоит только попросить, нет, пожелать, и её магия сама устремится, куда нужно. Она не мастер, она – богиня сопна. А этот тирф – просто ничтожное существо, посмевшее бросить ей вызов. Вся эта концентрация сопна и бесконтрольные метания находились за гранью даже тирфа. Постепенно бьющие в слабые места частицы магии разъедали и подтачивали его оборону сущности. Понимая это, саткар начал паниковать. И содержание речей его сменилось. Теперь он не возвеличивал себя, а хоронил, но с обещанием, что его властелин вырвет его из её рабства, и тогда она пожалеет, что сделала это. А ещё, как и Устиладон, Майваон принялся предупреждать её о Терваигоне, третьем тирфе, что пытается штурмовать Зерталамут, говоря: