Пришла пора планировать очередной полевой сезон. Надлежало сформулировать и запечатлеть на бумаге обзор наших достижений и неразрешенных вопросов. Надо было отчитаться перед финансирующими организациями и лицами, как мы распорядились их деньгами, и просить ассигнований на следующий этап работы. Каждый год составление надлежащих писем фонду Карлсберга, правительству Бахрейна и Бахрейнской нефтяной компании знаменовало финальный акт одной экспедиции и официальный старт следующей. А в этом году предстояло написать два новых письма — правительству и нефтяной компании Катара.

Письма с просьбой о субсидировании деньгами во многом составляли наименее приятную часть наших экспедиций. Хотя мы неизменно встречаем полное и доброжелательное понимание нашей потребности в ссудах от правительств и нефтяных компаний, нам не доставляет большой радости из года в год выступать просителями. Есть тут и другие минусы. Полное отсутствие средств у нашего музея означало, что мы, как говорится, считали каждый грош и могли планировать не больше, чем на год вперед. О каких-либо капитальных расходах на столь удобные для перевозки грунта самосвалы или узкоколейки не приходилось и мечтать. Купить новый «лендровер» — значило поступиться двадцатью днями раскопок; между тем для разведки в Катаре нам требовались в очередном году два «Лендровера».

Тут еще возникла новая проблема, которая в последующие годы приобрела все более внушительные размеры. Бахрейнское правительство было вправе возражать, если деньги, выделенные для работы на Бахрейне, будут расходоваться на исследования в Катаре. В свою очередь, правительство Катара и Катарская нефтяная компания, щедро откликнувшиеся на наши ходатайства о ссудах, естественно, ожидали, что эти средства используются в Катаре, а не на Бахрейне. Отсюда бесконечная возня с денежными расчетами. Расходы на почтовые марки для писем бахрейнскому и катарскому правительствам, как и следовало, относились соответственно на счет Бахрейнской и Катарской экспедиций, а вот кому платить за почтовую бумагу? И если с авиабилетами Бахрейнского и Катарского отрядов все оставалось ясно, то на чей счет заносить наши с П. В. билеты? В промежутках между полевыми сезонами финансовая часть нашей экспедиции стала отнимать большую часть моего рабочего времени.

Однако деньги поступали, очередная экспедиция приобретала реальные очертания, и после обычных мучений с визами и прививками в рождественские и новогодние праздники члены экспедиции 1957 г. в начале января собрались в Копенгагене и сели на самолет, чтобы лететь на Бахрейн. Год выдался беспокойнее обычного. Ибо па предшествующую осень пришелся Суэцкий кризис. Ближний Восток бурлил, и несколько месяцев казалось, что ни о каких археологических изысканиях не может быть и речи. Однако буря улеглась, и к тому времени, когда мы тронулись в путь, для нас кризис выразился лишь в том, что пришлось лететь не через Египет, а через Ирак.

На этот раз нас было десять человек — внушительный отряд, если вспомнить о двух археологах, положивших начало всей затее три года назад. Шесть человек — ветераны предыдущих сезонов. Юнису предстояло заведовать лагерным хозяйством; Педер Мортенсен и Хельмут Андерсен возвращались к своему храму у Барбара; Могенс Эрснес и П. В. собирались продолжить раскопки дворца; меня ждала моя траншея. Обязанностью одного из новичков, архитектора, было черчение планов для всей экспедиции; другой, студент, предназначался мне в помощники. Остальные двое были опытные археологи. Поуль Хярум готовился заложить новый шурф в центре португальской крепости: нас вдруг осенила догадка, что крепость могла быть воздвигнута поверх цитадели прежних городов, а в таком случае можно найти очень важные вещи. А Вигго Нильсена ожидала раковинная куча на юго-западном побережье Бахрейна.

Мы не забыли Катар, но решили, что для основательной разведки туда лучше снарядить большой отряд, не менее половины нашей экспедиции, и потратить на это целый месяц из трех нашего сезона в области Персидского залива. Это позволит в более короткий срок обработать такую же площадь, какую двое охватили бы за все три месяца, и мы сможем захватить с собой один из имеющихся «лендроверов», так что понадобится прикупать только одну новую машину.

Раковинная куча Вигго всех нас интриговала. Датские археологи, что называется, выросли на раковинных кучах, которых на побережье Дании найдено великое множество. Речь идет о знаменитых «кухонных кучах»^[29], оставленных общинами охотников и рыболовов, населявших датские берега около 6000 г. до н. э, задолго до того, как в страну пришли первые земледельцы каменного века. У нас не было причин полагать, что бахрейнские «кухонные кучи» окажутся полной аналогией датским. Данная куча была обнаружена П. В., когда он во время нашего второго сезона искал стоянки с кремнем в южной пустыне. Опа возвышалась на самом берегу, отделенная от твердой почвы опасным солончаком. Не вызывало сомнений, что солончак прежде был островом, а раковины в куче принадлежали жемчужницам.

В этом месте явно располагалось селение или стоянка ловцов жемчуга, которые раскладывали улов на солнце и ждали, когда жемчужницы погибнут и створки раскроются. Во многих концах света по сей день используют этот прием, но в области Персидского залива теперь действуют иначе. Здесь ловцы жемчуга проводят весь сезон на борту своих судов и выбрасывают в воду раковины обследованных жемчужниц. Из чего вытекало, что данная стоянка, во всяком случае, старше той поры, когда вошел в обычай нынешний способ. Нам очень хотелось выяснить, как далеко в древность уходит промысел жемчуга в Персидском заливе.

Тут я должен снова обратиться к сказанию о Гильгамеше.

Выше я упоминал древний вавилонский эпос, повествующий на двенадцати длинных клинописных табличках о подвигах и странствиях сего героя. Мы знали, как он в поисках бессмертия посетил Ут-напиштима, несомненно, в Дильмуне и услышал от него рассказ о потопе. Но предание на этом не кончается. Подробно рассказав Гильгамешу, каким образом он сам достиг вечной жизни, Ут-напиштим смягчается и дает наставления, как найти цветок бессмертия. Этот цветок растет на дне моря или, возможно, в пресных водах бездны под морским дном. Гильгамеш должен привязать к ногам камни, спуститься с их помощью на дно и там сорвать волшебный цветок. Съев его, он вернет себе молодость.

Версия интереснейшая — ведь бахрейнские ловцы жемчуга и теперь привязывают камни к ногам, чтобы погрузиться на морское дно. Не приходится сомневаться, что «цветок бессмертия» — жемчуг. Я часто спрашивал себя, не было ли предание о жемчуге как об эликсире вечной жизни и вечной молодости известно в Египте античной поры, где Клеопатра якобы пила жемчуг, растворенный в вине.

Конец сказания о Гильгамеше не назовешь счастливым. Герой в точности выполняет наставления Ут-напиштима. Находит цветок на дне моря, срывает его и решает доставить домой, чтобы поделиться со старейшинами своего родного города, Урука. Но, воспользовавшись тем, что Гильгамеша одолел сон, поднявшаяся из омута змея, совсем как в Книге Бытия, коварно лишает человечество надежды на вечную жизнь. Она сама поедает цветок и обретает бессмертие, как в этом может убедиться всякий. Ведь стоит змее одряхлеть, как она сбрасывает кожу и вновь становится молодой и бодрой.

Мораль этой истории предельно ясна. Где уж человеку победить смерть, если он даже со сном не может справиться? Так или иначе, сказание о Гильгамеше, из которого следовало, что шумерам и вавилонянам с древнейших времен был известен жемчуг и способ его добычи, побудило нас попытаться выяснить, когда зародился промысел жемчуга на Бахрейне.

Поэтому каждое утро четверо наших рабочих, прихватив с собой лопаты, садились в «лендровер» и вместе с Вигго совершали часовое путешествие к одному белому холмику у моря. Небольшие раскопки с ограниченными целями часто дают ценные результаты. В данном случае наши ожидания были превзойдены. Пять разрезов подтвердили догадку, что здесь находилась стоянка ловцов жемчуга. Раковины почти на сто процентов принадлежали жемчужницам; к тому же Вигго обнаружил следы очагов и остатки пищи, преимущественно рыбьи кости. Вокруг очагов попадались черепки. Несколько горшков удалось собрать, и два из них представляли красную ребристую керамику, так хорошо знакомую нам по Барбарскому храму.