— Квартиры нам обещали в центре столицы, общей площадью от 300 до 800 квадратных метров. Дачи в ближнем Подмосховье, участки под застройку 1,5–2 гектара, — пояснил Губанов, сделав недовольное кислое лицо. — Машины я точно знаю, что положены депутатам Государственной думы и членам Совета Перфорации. Впрочем, все эти вопросы подробно изложены в отдельном протоколе, который представлен нам федеральным правительством в виде дополнения к тексту договора.
Кто желает, может после заседания подойти к секретарю и ознакомиться со всеми документами. Там уже заготовлены в необходимом количестве ксерокопии.
Снова в зале воцарилась напряженная тишина. Прислушавшись к дружному молчанию соратников, председатель облегченно вздохнул: «Ну, кажется, все! Слава тебе, господи!»
— Хорошо. А что мы скажем людям? — хрипло забасил поднявшийся неожиданно с места Ненашев. — Как мы объявим об этом своем решении? Когда? Классовый антагонизм разогрет в обществе очень сильно. Много ненависти и злобы в массах. Очевидно, что многие не поймут нас и не согласятся сложить оружие. Возможны осложнения. Я бы даже сказал, вплоть до вооруженных выступлений…
— Разумеется, — сухо парировал главный борец с трезвостью. «Старый дурак — всю поляну мне попортит, ведь распугает всех к чертовой матери», — подумал он с ненавистью, но вслух продолжил спокойно:
— До тех пор, пока не завершатся переговоры и не будет подписана кап… мирное соглашение, мы должны сражаться. В противном случае мы не сможем достигнуть своих целей: если мы прекратим сопротивление раньше, чем это следует сделать, нас просто раздавят и пропадет всяческий смысл о чем-либо договариваться. Мы имеем вес лишь до тех пор, пока продолжаем сопротивляться. Поэтому мы будем сопротивляться. Для этого мы создаем сейчас 2-ю противоударную армию. Кстати, Пал Иваныч, — Губанов скосил строгий взгляд на присевшего на место Ненашева. — Генерал Бодунец надежный человек? Сумеет он выполнить поставленную перед ним задачу так, как этого требует долг перед народом и революцией? Нам нужна глубоко эшелонированная оборона и ничего более. Чуть он перегнет палку, не дай Бог, звезданет федератов по башке, да перейдет в решительное контрнаступление, да погонит их куда глаза глядят — тут нам и конец: и стратегическую инициативу не перехватим, и переговоры сорвем. Вы уж позаботьтесь, Пал Иваныч, доведите до сведения Бодунца мнение ЦК и Спиртсовета.
— Слушаюсь, Аникей Геннадьевич, — багровея лицом, сказал как отрезал Ненашев.
— Хорошо, — продолжил Губанов уверенным голосом. — Касаемо тех, кто не понимает, то после перехода Вооруженных сил Республики под юрисдикцию Минобороны Перфорации ими займутся компетентные органы, и все они ответят за свои противоправные действия по закону. Надеюсь, до этого не дойдет, все-таки у нас армия, а не кружок по интересам!.. Так, что еще? Прошу высказываться! — Он снова обвел присутствующих красноречивым взглядом. Никто не откликнулся на его приглашение.
— Ну что ж. Раз всем все понятно — прошу голосовать. Кто за то, чтобы дать принципиальное согласие СРКО на проведение переговоров с федеральным центром на предмет заключения мирного соглашения? — и не закончив говорить, первым поднял руку за свое предложение. Немедленно над столом вырос лес послушно голосующих «за» рук.
Губанов презрительно усмехнулся про себя. В глубине его маленьких хитреньких глазок мелькнула и сразу погасла зловещая тень переполнявшего его чувства собственного превосходства над собравшимися за столом безвольными трусами.
— Единогласно! — резюмировал он и, словно не замечая воздержавшихся от голосования Ненашева и представителя Молодежного спиртолитического союза Квашнина, бросил через плечо сидевшему позади секретарю: — Прошу занести в протокол, для подписания всеми членами Совета…
Последние слова его потонули в реве сирен. Вошел пьяный офицер охраны и, громко рыгнув, развязным голосом объявил обеспокоенно заозиравшимся по сторонам заседателям:
— Товарищи! Воздушная тревога. Просьба ко всем пройти в бомбоубежище…
— Предлагаю объявить небольшой технический перерыв, — громко возвестил генсек, складывая в папку разложенные перед ним на столе документы. — Желающие могут пока перекусить. После перерыва не опаздывайте, пожалуйста! Сегодня у нас на повестке дня еще вопросы о переименовании СПХП в Спортивно-оздоровительную партию левой инициативы, или сокращенно СОПЛИ, о внесении изменений в устав и программу, а также обсуждение доклада товарища Лизачева о подготовке к всенародному празднованию третьей годовщины революции.
Не слушая председателя, члены Совета в спешке покинули свои места и бросились к выходу, расталкивая передних локтями, наступая друг другу на пятки и отчаянно матеря замешкавшихся на дороге товарищей.
— И подготовьте свои предложения по кандидатурам членов делегации для отправки на переговоры… — кричал Губанов, тщетно стараясь перекрыть вой сирен. Внезапно погаснувший свет только усилил всеобщее смятение.
Грохоча стульями, члены Совета очистили помещение.
Аникей Геннадьевич покинул зал заседаний последним. Осторожно нащупывая ногами ступеньки, держась одной рукой за папку с документами, а другой за перила, он неспешно, с безразличным видом равнодушного к опасности человека спустился в убежище и, пройдя вслед за освещавшим ему дорогу карманным фонариком офицером мимо расположившихся прямо на полу с плавлеными сырками и поллитровками товарищей, присел на деревянную скамью в дальнем углу подвала.
Опрокинув в себя услужливо поднесенную офицером охраны стопку первача, он прислонился спиной к шершавой бетонной стене и закрыл глаза.
Невидимое в темноте лоснящееся от пота его одутловатое лицо сияло, расплываясь в самодовольной улыбке.
Чувство гордости и довольства собой переполняло его. Мысль о собственной исключительности и гениальности услужливо щекотала его самолюбие. Он один такой умный и замечательный, думалось ему в тихом шорохе, наполнявшем забитый жующими сырки людьми подвал. — Он один вершит судьбы мира, он вертит всем и вся, он принимает решения, от которых зависят жизнь и смерть сотен, тысяч, миллионов людей, жизнь и смерть всех этих жалких, ничтожных фальшивых вождей революции, толкущихся вокруг него и мнящих себя творцами истории. А он плюет на них и делает то, что действительно нужно для торжества всемирного кирогаза.
Только он понимает внутренний механизм диалектического развития исторических процессов. Только он знает, что лучше для революции в данный момент; как нужно сейчас поступить для пользы общего дела, для спасения революционных завоеваний всех отечественных наркоманов и алкоголиков. Что ж: у него работа такая — все знать. А они все лохи. Они без него нули, полное ничто, пыль. У них работа ничего не знать и не понимать, а только языками чесать да водку жрать. Поэтому они и не понимают всей гениальной простоты его хитроумной комбинации с переговорами. Удивляются и недоумевают, что бы это все могло означать. Думают — мудрит чего, выдумывает. А он просто выполняет свой долг перед народом и революцией, спасает народные завоевания, спасает их, дураков, от психушек и элтэпэшек. Если бы не он, всей революции давно бы пришел конец по их идиотской милости. И они подсознательно чувствуют это и, не понимая многих его гениальных ходов, беспрекословно подчиняются его воле, принимая нужные ему решения по всем без исключения вопросам.
Он подавляет их волю своим непререкаемым авторитетом, своей гениальностью, широтой своих взглядов, своим практическим умом и способностью к аналитическому мышлению. Они не любят его за это, но уважают и боятся. Он заставляет их трепетать и преклоняться перед ним. Он презирает их скудоумие и ничтожество, но он спасет их теперь, как спасал всегда прежде — в окружении этих дегенератов заметнее блеск его многочисленных достоинств…
Мысль о ничтожестве соратников доставила Губанову особенное удовольствие. Отхлебнув спирта из припрятанной в кармане пиджака плоской фляжки, он улегся на скамье и подложил под голову кулак. Он заслужил полчаса отдыха. Можно вздремнуть, пока выдалась свободная минутка. Его не посмеют разбудить — его сон священен — дела могут и подождать. Довольная улыбка снова коснулась губ усталого председателя; закрыв глаза, он повернулся на бок и через минуту уже спал крепким похмельным сном, убаюкиваемый мерными звуками грохотавшей где-то наверху канонады.
