Монах молча посмотрел на юнца. В отрочестве отца особенно не хватает, и он понимал, насколько тяжело этому мальчишке называться материнским именем и чувствовать себя бастардом. Но выбрать в отцы мертвеца?

— Ты неподражаем, Чжао Шэн.

Чжао Шэн тогда ничего не ответил, но убрал могилу и принёс жертвоприношение духу усопшего, потом изготовил его поминальную дощечку и поставил на домашний алтарь.

Всё бы ничего, но с того дня Чжао Шэн стал замечать во дворе странную тень. Она долго не приближалась к нему, пока, наконец, в полнолуние не проступила на веранде его дома.

— Не ожидал я в посмертии обрести сына, — голос покойника звучат глухо, но Шэн слышал его отчетливо. — Когда-то я, Фу Юншэн, считался даровитым администратором, был прокурором и строителем речных плотин для орошения полей, был известен как поэт, художник и каллиграф. Но теперь я всего лишь призрак. Чем же я могу возблагодарить тебя за почтение ко мне?

— Разве я хотел благодарности? — удивился Шэн.

— Нет, но неблагодарность к тебе будет мне укором. Вспомни обо мне и получишь видение мира мёртвых. Больше я ничем одарить тебя не могу, сын мой.

Тень исчезла.

Видение мира мёртвых? Что это и зачем оно? Шэн не понял, однако вскоре, посетив могилу названного отца, задумался о Фу Юншэне, и в эту минуту увидел пьяного старика, бредущего среди могил. Шэна сначала заморозило, потом бросило в жар: старик в прошлой жизни был шакалом, обычным шакалом, и блеклая тень животного и сегодня нависала над этим человеком.

С тех пор Чжао Шэн, и без того замкнутый и нелюдимый, превратился в настоящего затворника, ибо окружавшие по-настоящему пугали его, однако он не хотел и не мог отказаться от нового родства. Он сам выбрал покойника в отцы — и даже сейчас, в дороге, при нём была его поминальная дощечка.

О предстоящих экзаменах Чжоу Шэн не думал: сдаст, так сдаст, нет — значит, нет. Он знал, что обладает тремя дарами небес: красотой, обаянием и умом. И отменно играет на флейте и цине. Даже если провалится на экзамене, непременно сможет куда-нибудь пристроиться, полагал он.

* * *

[1] Имя можно прочесть как «вечно живущий наставник».

Глава 7

«Вэй-цзи». 未濟 Еще не конец

По-настоящему счастлив тот,

кто умеет наслаждаться целью в движении к ней

Столица Чанъань лежала на равнине Гуаньчжун, у реки Вэйхэ на севере и подножья горного хребта Циньлин на юге. Здесь скрещивались дороги купцов, миссионеров, странствующих воинов, монахов и простого люда. Город поражал великолепием величественных пагод, мощных городских укреплений и неприступных башен и красой уединенных монастырей.

Закатное солнце освещало последними умирающими лучами крыши казённых зданий, откуда сейчас, на закате, струился поток спешивших по домам мелких чиновников и писцов. На востоке громоздились жилые кварталы, застроенные особняками и богатыми усадьбами знати — влиятельных родовитых семей, высокопоставленных чиновников, между тем к западу от центра ютились беднота и люди среднего достатка, шумели рынки и кварталы дешевых увеселительных заведений.

Сюаньжень помнил наставления названного отца и, въехав через южные ворота Миндэ, Сияющей Добродетели, поспешил в центральную часть города. Он заметил, что обнесенные стенами в два человеческих роста палаты Чанъани были намного больше обычных городских кварталов, а дороги вдоль стен домов намного шире тех, что он видел у себя на родине.

Самая большая, Императорская дорога, простиралась от центральных южных ворот до центра города, она пролегала мимо буддийских монастырей и даосских аббатств, двора для имперских музыкантов и гостиниц. Здесь же располагались главные столичные школы, Государственная академия благородных сынов, академия Великого учения и академия Четырёх Врат. Тут же, в боковых кварталах, соперничая друг с другом яркими наименованиями, теснились многочисленные школы для изучения права, математики и каллиграфии.

Сюаньженю не пришлось даже спрашивать дорогу к месту экзамена — толпа молодых людей и людей, чей возраст Кун-цзы называл «устанавливающимся»[1] и «не колеблющимся»[2], влекла его за собой, точно щепку речным потоком.

Из разговоров в толпе Сюаньжень понял, шесть категорий экзаменов на государственную службу в этом году организованы министерством обрядов, которое занимало два квартала к югу от величественного императорского дворца. Ступив за эти ворота и оглядев красные столбы и черепичные крыши корпусов, раскинувшихся под колышущимися ветвями старых сосен, оглядев таблички с позолоченными иероглифами счастливцев, сдавших экзамены в прошлом, Сюаньжень поморщился. Здесь царил застарелый запах обветшалого склепа, и Сюаньжень подумал, что это запах пыли стародавних книг, чья ветхая премудрость тонкой струйкой серого праха тихо перетекает в пустые головы, словно песок в поминальные чаши…

Нарисованный воображением яркий образ развеселил Сюаньженя. За минувшую неделю он понял, что избавиться от нового острого обоняния ему, видимо, уже никогда не удастся, к тому же в его последнем предутреннем сне лис Сяо Ху имел наглость заявить ему, чтобы на экзамене он, Ху Сюаньжень, держал свой лисий нос по ветру.

Сюаньжень очень надеялся, что ему удастся пристроиться в особых комнатах для экзаменующихся: хоть они были на двоих и совсем крошечными, однако предоставлялись на время экзамена бесплатно. И ему повезло. Принявший документы писарь сказал, что несколько комнат ещё свободны и дал жетон от одной из них, добавив, что там уже есть один жилец.

Сюаньжень направился к павильонам, нашел своё временное жилище и, войдя, обнаружил, что в комнатушке не развернёшься: две постели у стены и стол между кроватями занимали все пространство, оставляя свободным только небольшой пятачок у двери. На кровати в углу сидел юнец лет семнадцати, белокожий и красивый, как Пань Ань. От его одежды исходил аромат лаврового листа и лепестков пиона. Женщины обычно собирали смеси трав и цветов в специальные мешочки, а потом клали их между чистым бельем и ханьфу[3], после чего одежда пропитывалась ароматами.

Выходит, любимый сыночек старшей жены? Чень Сюаньжень поклонился и представился своему соседу по комнате, в ответ узнал, что тот — Ван Шэн из Лояна, после чего счёл, что сидеть в душной комнате нет никакого смысла. Он оставил вещи в комнате и решил побродить по месту будущего экзамена.

Пройдя во двор храма Кун-цзы, Сюаньжень различил очертания деревянных изваяний высотой в человеческий рост. Великий учитель возвышался над всеми, занимая почётное место посередине возвышения. Во дворе храма было пустынно. Тенистая аллея вела к месту, где проводился экзамен по классической литературе. Здесь, в запахе растаявшего снега и сосновой хвои было приятно и спокойно.

— Вы не правы, друг мой, — услышал вдруг Сюаньжень мужской голос сзади и резко обернулся. Однако за его спиной была только невысокая стена, заросшая можжевельником. Говорили по ту сторону стены. — Вы говорите, что на экзаменах не судят о литературных достоинствах. Верно, экзамены не помогают выявить таланты, но ведь мы отбираем вовсе не гениальных поэтов! Нам нужны исполнительные толковые люди в столице и провинции. Каждый из них с малых лет начал обучение с конфуцианских канонов, которые ему надлежало вызубрить наизусть и понимать в согласии с суровой традицией. Затем молодой человек читал историков, философов и классиков. Цель — выработать образцовый литературный стиль и проникнуть в конфуцианское исповедание культуры. Скромность, почтительность и исполнительность — вот что нужно! Ну и идеальная грамотность не помешает, конечно. Зачем мне в суде или ямэнях таланты? Стихи на заседаниях писать?

Ему ответил другой голос, более высокий.