Сюаньжень попытался напомнить Сюли о её обещании сделать его отцом, но та в ответ только хмыкнула и сказала, что прекрасно всё помнит. Сюаньжень не стал больше искушать судьбу и повёл супругу и друга на представление в квартал Чунжень, неподалеку от Храма Императорских предков, где на импровизированной сцене устроили представление, чтобы развлечь как людей, так и призраков, для которых оставили пустыми места в первом ряду.

Шэн обожал театр. А как его не любить? Он помнил, как в детстве, в Лояне, завороженно наблюдал за представлением заезжей театральной труппы. Блеск роскошных костюмов, акробатическая техника, ритмы оркестра, удивительная мимика актера и певца — все гипнотизировало мальчонку, несмотря на то, что он почти не понимал текста архаического, мертвого языка либретто, доступно слуху лишь образованных людей. Что за разница? Костюм и грим не хуже текста говорили о характере героя, язык жестов был понятен без слов. И в Лояне, казалось, не было человека, который с детства не пристрастился бы к театру.

Все видели, все знали, все напевали арии из новых опер…

Ван Шэн слушал оперу с восторгом. Драма «Ботоу» рассказывала историю скорбящего сына, который искал тигра, убившего его отца, а потом в драме «Танцующая певица» мужчина, одетый как женщина, повествовал историю жены, избитой своим пьяным мужем…

Сюаньжень же, как уже упоминалось, не любил театр. А за что его любить? Там вечно царят гул и гам, толчея и кавардак: публика разговаривает, заказывает чай и сласти, слуги отзываются, перекидывают из одного конца зала в другой горячие салфетки для освежения потных возбужденных лиц. Сами артисты, сыграв своё, садятся на табуреты и пьют поданный слугой чай, да ещё переговариваются с приятелями, сидящими на сцене или возле неё! Голоса актёров режут уши, а уж запахи-то… Мутит просто!

И потому неудивительно, что Сюаньжень крайне невнимательно слушал оперу, но разглядывал зал и с каждой минутой злился всё больше оттого, что несколько мужчин нагло пялились на его жену. Однако, видя, с каким интересом Ван Шэн смотрит со второго ряда на сцену, Сюаньжень не поднимался, лишь бросая по сторонам недобрые взгляды.

Тут, однако, случилось нечто странное. Ван Шэн, сидевший слева от Сюаньженя, неожиданно напрягся и опустил голову. Он сидел так около пяти минут, не глядя на сцену. Потом неожиданно повернулся к Сюаньженю и потянул его за рукав.

— Сюли! Сюаньжень! Уходим отсюда! Быстро!

Супруги переглянулись, и, быстро поднявшись, последовали за Ван Шэном, который тянул за рукав халата Сюаньженя и шёл по набережной. Остановился он возле перил моста через реку.

— Что-то случилось, Шэн?

Шэн смотрел с нескрываемым испугом. Сюли поглядела на него с удивлением.

— Нет. Ещё нет. Но духи в первом ряду переговаривались. Я не сразу начал прислушиваться, но они сказали, что в Чанъани нынче будут убиты четыре первые красавицы столицы!

— Первые красавицы столицы?

Сюаньжень растерялся. Он краем уха слышал, что каждый год совет из трёх принцев — Ли Яна, Лю Юя и Ли Цзяня, племянников императора, — в пятнадцатый день пятой луны выбирал «Четырёх первых красавиц столицы». Попасть в этот список считалось большой честью: портреты избранных красавиц после того писали лучшие художники города, их наряды и украшения начинали тут же копировать, каждая из них становилась для остальных женщин столицы предметом зависти и восторга.

Разумеется, не обходилось без сплетен. Злые языки утверждали, что одна из девиц, выбранная красавицей в прошлом году, прельстила принца Ли Яна богатыми подарками, а чанцзы Лу Лишуань получила звание благодаря любезному приёму, оказанному другому судье, принцу Ли Цзяню. Поговаривали также, что принц Ли Юй настойчиво пропихивал в список свою наложницу Бай Линьюй, но два других принца сочли его выбор пристрастным и отказались провозгласить её первой красавицей.

Сюаньженю не было никакого дела до чужих сплетен, хоть угроза девушкам заставила его насторожиться. Но почему Ван Шэн так напуган?

— Ты-то почему так струхнул?

— Воистину, кто смотрит на мир, как на капли росы, того не видит царь смерти! Опомнись, Сюаньжень! Сколько можно витать в облаках! Имена этих красавиц известны всем! Посмотри сам! — Ван Шэн ткнул в стену Храма императорских предков, где на прилавках торговцев висели портреты первых столичных красавиц этого года. Сюаньжень с удивлением взял и принялся рассматривать портрет Ши Юнлянь, дочки столичного префекта.

— Ну и страшилище! Зачем она так вытаращила глаза? А что за безвкусица у неё на голове? Кошмар какой-то…— Сюаньжень брезгливо отбросил портрет.

Портрет Си Мэй, супруги начальника императорской стражи, тоже не привёл его в восторг.

— Ох, и носище! Если она высунет изо рта кончик языка, вполне дотянется до кончика носа! Удод какой-то

Чжан Цзяньхуа, вдова богатого торговца шёлком, увы, тоже не потрафила тонкому вкусу Ченя Сюаньженя.

— Ох, и толщина! Жаба, конечно, символ богатства, но зачем же её уподобляться? — он брезгливо отбросил третий портрет и взялся за четвертый.

— О, вот эта недурна, а кто это? Что? Ли Сюли, супруга старшего следователя Судебного магистрата? — Сюаньжень оторопел. — Как это? Моя Сюли признана первой красавицей города? А ты знала об этом? — подозрительно спросил Сюаньжень супругу.

— Конечно, Юншэнь сказала мне об этом ещё два месяца назад.

— А почему мне никто об этом не сказал?

Ван Шэн завёл глаза к небесам.

— Ты неподражаем, Сюаньжень! Это что — сейчас важно? Сюли угрожает опасность! — Шэн умолк, натолкнувшись, как на риф, на ироничный взгляд дружка. — Ты так не считаешь?

— Ты неподражаем, Шэн! — теперь Сюаньжень завёл глаза к небесам. — Я сто раз говорил тебе, что Суянская лиса может за себя постоять. Вспомни дело дурачка Чжана Жи! Однако, остальные девицы ведь не лисы, да? Тогда эти уродины и впрямь в опасности! Но что делать? Мы же не можем раскрыть преступление раньше, чем оно произойдёт?

— Надо хотя бы предупредить их об опасности!

— И что ты им скажешь? Что подслушал разговор призраков в театре? Тебя сочтут сумасшедшим.

Ван Шэн опомнился и в досаде прикусил губу.

Глава 56

«Цзин». 井 Колодец

Когда нет хода ни вперед, ни назад,

нужно двигаться вверх или вглубь

Тем временем стемнело. Праздник завершался. Горожане у реки пускали по водам лодочки в виде цветка лотоса. Внутри каждого цветка горела свеча. Ведь живой человек относился к началу Ян, а ушедший в мир иной — к Инь. Суша тоже относилась к Ян, а вода — к Инь. Под водой таинственно и темно, и это напоминало о непостижимой преисподней, в которую погружались души умерших.

Кто-то приносил лодочки в монастыри, кто-то — сразу на берег реки. Ночь напролёт декламировались священные тексты под аккомпанемент деревянного барабанчика в виде рыбы и под звон бронзовых колокольчиков. Монахи приглашали души ушедших прийти и отведать пищи, приготовленной для них в монастыре, чтобы те освободились от мук голода и жажды, а также неисполненных желаний, ибо это мешало им переродиться в более высоких сферах. Их просили отказаться от злых намерений, охранять живущих и во всём помогать им. Звуки гонгов и барабанов разрывали небо, запускались петарды и хлопушки, и все эти звуки сливались с радостным гомоном детворы и взрослых. Лодочки же, не меньше тысячи, плыли по волнам, то поднимаясь, то опускались вслед за движением речного потока.

Шэн и Сюли любовались горящим потоком, а Сюаньжень вертел головой по сторонам и, наконец, дернул за рукав Шэна.

— Вон одна из этих «красавиц», толстушка в красном платье, а вон там у перил моста стоит вторая — в зеленом. Первая — Чжан Цзяньхуа, вторая — Си Мэй. Третьей нигде не вижу. Как там её звать-то? Ши Юнлянь? Её тут нет.