Толстяк в ответ завизжал, что его сын ни в чём не виноват! Не мог его мальчик убить свою тётку! Но Юань Цяньяо оказался не из тех, кого можно перекричать.
— Как бы ни так, не мог! Ножом в спину хрупкой женщине ткнуть — большой силы не надо! И если у твоего сыночка хватает сил по ночным кварталам шляться, глупо думать, что тетку прирезать у него сил бы не достало! И ведь в материалах дела сказано, что в день убийства племянника госпожи Бай в бане видели. А чего по баням шляться в час шень-хоу?[2] Не иначе, как кровь смыть пытался! Немедленно послать за молодым мерзавцем! Привезти в колодках! Допросить с пристрастием!
Шум канцлер поднял большой, и потому мало кто расслышал негромкий вопрос Ченя Сюаньженя, обращенный к слуге, разносившему подносы.
— А нельзя ли принести нам немного курятины с чесночком, а? Я голоден, как волк.
И как только блюда с курятиной оказались на столе, он, подвинув одно Ван Шэну, а другое — себе, с лисьей жадностью накинулся на мясо и принялся уписывать за обе щёки. Шум тем временем нарастал, и весь зал вскоре гудел, как растревоженный улей. Про повод для банкета всё как-то забыли, и только его величество, бросив внимательный взгляд на спокойно закусывавшего Ченя Сюаньженя, тихо пробормотал себе под нос, что этот человек одарён божественно.
Подскочивший к императору канцлер Юань Цяньяо льстиво заметил, что его величество абсолютно прав. Большая кисть пишет большие иероглифы, а гении рождаются гроздьями, и эти двое молодых людей будут как нельзя кстати в его академии! Император задумчиво кивнул.
Но тут сбоку от императора нарисовался канцлер Чжан Цзячжэнь и заявил, что подобные таланты нужны в правительственном аппарате куда больше, нежели на академических стезях! Император снова кивнул.
Оба канцлера знали, что кивок императора не означает согласия с услышанным: он всего только был знаком того, что его величество считает вопрос достойным внимания и рассмотрения.
И император рассматривал его досконально. Со всех сторон. Он знал, что убийство госпожи Бай пытались раскрыть специалисты правительственного судебного ведомства и академики судебной палаты академии Ханьлинь. И что? Провозились пять месяцев с нулевым результатом там, где два юнца разобрались за полчаса? Ну а раз так…
— Определить обоих в Имперский судебный магистра, — распорядился его величество.
* * *
[1] Час Петуха. Время с 5 до 7 часов вечера.
[2] Час обезьяны, с 3 до 5 часов дня.
Глава 16
«Сяо-го». 小過 Малое превышение
Плохое пройдет, а опыт, полученный в трудные дни,
навсегда останется с вами.
Имперский судебный магистрат был не столько расследующей, сколько ревизующей структурой. Сюда со всей империи стекались сведения обо всех крупных преступлениях, и те из них, что могли спровоцировать недовольство на местах или того хуже — вызвать беспорядки, — немедленно переходили в ведение магистрата.
Обычно сюда получали назначение самые опытные чиновники, прослужившие в судебных органах не один десяток лет и приобретшие солидный опыт расследования преступлений. Жалование в магистрате было в три раза выше, нежели в академии, и составляло двести даней, и служебная квартира в лучшем, Центральном, районе столицы тоже существенно увеличивала список преимуществ. А стоило прибавить сюда шесть цинов площадей «служебных» полей и восемь — наследственных, и это на низшем для магистрата, шестом ранге, как становилось понятно, что служба здесь была пределом мечтаний любого судейского чиновника.
Однако, как давно было замечено мудрыми, одна горошина мышиного помета портит целый котел отменной рисовой каши. Возглавлял ведомство господин Сю Бань, старый и опытный законник, человек неглупый и приличный. Как истинные конфуцианец, он полагал, что отсутствие постоянства в радости и горе — это болезнь, стремление к аморальным удовольствиям — болезнь, одержимость одним человеком — болезнь, возвеличивание себя через унижение других и злоупотребление дозволенной властью — болезнь.
Ну и что же тут дурного, спросите вы, и причём тут мышиный помёт? Увы, горошинами мышиного помёта были для магистрата две его дочери, погодки Сю Чуньхуа и Сю Чуньшен. Обе носили роскошные жюцуни[1], а в объемные сложные прически втыкали драгоценные шпильки с цветами из шёлка. На лицах обеих неизменно был толстый слой белил и яркие румяна, помадой они придавали рту форму цветка с четырьмя лепестками, а брови выделяли насыщенным чёрным цвётом в модных формах «утка-мандаринка», «усики мотылька» и «тёмный туман».
«Утка-мандаринка» придавала лицу Чуньхуа изумленное выражение, даже тогда, когда она справляла нужду, «усики мотылька» превращали её лицо в театральную маску бога Грома, а «тёмный туман» на лице Чуньшен неизменно вызывал у пожилых сотрудников магистрата, не привыкших к новейшей моде, вопрос, почему это дурочка не может умыться, если ей на лоб нагадили воробьи?
Однако вид девиц был ничто в сравнении с их интересам к убийствам: они постоянно расспрашивали подчиненных отца о деталях следствия, кои разглашать, в общем-то, было, запрещено, и имели глупость рассказывать о них подругам, давали советы по расследованию, почему-то будучи убежденными, что само появление на свет в семье законника сделало их самих сведущими в законах.
Подчиненные господина Сю Баня не спорили с женской дурью, и лишь порой, дома, позволяли себе срываться, швырять о стенку предметы чайного сервиза и орать, что мочи их больше нет терпеть этих дурочек!
Обеим девицам было уже девятнадцать и восемнадцать, и, понятное дело, обе хотели замуж. Их отец, господин Сю Бань, понимал сложность стоящей перед ним задачи, и уже три года настойчиво искал дочерям женихов. Увы, как уже было сказано, в его ведомство попадали только люди в годах, обремененные, как следствие, не только жизненным опытом, но и женами, наложницами и детьми. Молодые же люди, сыновья его друзей и приятелей, хоть и рады были породниться с уважаемым главой Имперского судебного магистрата, на смотринах невест зримо мрачнели и спешили найти любой приличный предлог для отказа от брака.
И неудивительно, что когда главу магистрата вызвали во дворец на аудиенцию к императору и сообщили, что в его ведомство прибудут два новых следователя — цзиньши цзиди, обладатель первой степени императорского экзамена, девятнадцатилетний Чень Сюаньжень и чжуанъюань, семнадцатилетний Ван Шэн, Сю Бань и не подумал выразить неудовольствие молодостью и неопытностью предлагаемых ему кадров. Напротив, он от души поблагодарил его величество: ведь магистрату просто необходимы молодые, легкие на подъём сотрудники!
Про себя Сю Бань с надеждой подумал: «Что если удастся пристроить его девочек замуж за этих гениев?» Однако матримониальные планы не помешали ему расслышать наказ императора: молодые люди должны расследовать знаменитое дело о красной удавке, которое будоражило всю столицу уже два месяца. Глава магистрата поклонился и выразил готовность принять новых чиновников и загрузить их работой немедленно.
По возвращении в магистрат Сю Бань сразу распорядился о зачислении на жалование императорских протеже, позаботился он и о том, чтобы им были выделены квартиры — через квартал от его собственного дома. Сначала надо познакомиться с этими юнцами, о родстве осведомиться да о вкусах, решил он, посмотреть, что они понимают в следствии, а потом, на день Очищения[2], Сю Бань запланировал свести юнцов с дочерями за праздничной трапезой.
План казался ему разумным и безупречным, но ровно до того мгновения, когда на пороге возникли два новых следователя. Первый, ростом семь чи и восемь цуней[3], головой задевал дверные проёмы и имел плечи в пять чи шириной. Вылитый Гао Чангун[4]. Но воинское сложение не шло ни в какое сравнение с лицом: в глазах молодого следователя проступал лисий ум, а губы кривила нагловатая ухмылка. «Слишком умён, чтобы предпочесть Сю Чуньхуа и Сю Чуньшен. Такой и на принцессе не женится», — с тоской подумал Сю Бай.
