Ванька умолкает. На голубые глаза пал туман, золотые искры погасли. Мерцает его улыбка, добрая усмешка волшебника. Он прищуривает левый глаз и вдруг резко свистит: дескать, вот я какой, любите и жалуйте доброго молодца.

Завороженные его речами, люди в серых шинелях не трогаются с места. Он взволновал их, расшевелил давно улегшиеся страсти, взбаламутил кровь. Каждому припомнились его удачи и неудачи, всякое бывало, счастье само лезло за пазуху, стучалось в окно, лежало на дороге, только бы руку протянуть. То ли ума не хватило, люди отсоветовали, родные не пустили. Вот он счастливец, без помехи радости пригоршнями черпал.

Никто не спрашивает, где его богатства, куда делись золотые горы? Из тех ли он, кто семью по миру пускает или улицы сукном выстилает?

Поезд останавливается у маленькой станции. Внизу, под насыпью, виден мостик над извилистым ручьем. Ванька крадучись выходит из теплушки, некоторое время делает вид, словно прогуливается, и стремглав бросается к реке. У берега он присаживается, пускает в воду щуп и жадно разглядывает добычу. Ничего отрадного, жизнь его — сплошная неудача.

Я встречаю его с укором и насмешкой, — нашел где золото искать, противный фантазер и болтун, — он снова, распустит язык, будет сказками упиваться и возбуждать надежды и мечты.

— Выходи, — слышатся снаружи голоса, — дороги нет, линия разобрана!

Теплушки пустеют. Я на платформе маленькой станции. Вчера была тут перестрелка, и неведомо чьи войска разобрали линию. Пассажиры обступили коменданта и начальника станции, тревожно допытываются, что делать, как быть. Я прихожу на телеграф и предъявляю свой мандат.

— Вызовите Помощную для переговоров.

В мандате так и значится: «Предоставляется право вести переговоры по прямому проводу».

Пока телеграфист отстукивает: «Пмш… пмш… пмш…», я озабоченно шагаю взад и вперед по крошечному помещению, не слышу шепота телеграфисток, мысли мои не здесь, и никому нет дела до того, где именно.

— Говорите, Помощная отвечает. Кто вызывал?

— У провода помощник политкома Одесской пограничной бригады обороны побережья Черного моря.

Я произношу это громко и четко: пусть знают эти хихикающие девицы, что не всякому встречному и поперечному дозволено говорить по прямому проводу.

— Что угодно? Я требую к проводу коменданта… Комендант Байстрюков?.. Мне надо проехать до станции Знаменка. Я направляюсь в Скадовск… Можно? Ответственных работников и коммунистов здесь порядочно… Вышлете паровоз со специальным вагоном? Хорошо, будем ждать на пятой версте.

В помещении раздается оглушительный смех.

— Поторопитесь, товарищ политком, опоздаете.

Молодой человек в рваном пиджачишке, со стертой звездой на рубашке громче всех смеется.

— До пятой версты недалеко, — говорит он, — паровоз заждется. Эх вы, товарищ политком, с вами говорил петлюровский комендант. Они заняли вчера станцию и могут каждый час нагрянуть сюда.

Я должен это проверить и направляюсь к коменданту станции. Высокий, с растопыренными ногами и притаившейся усмешкой под пышными усами, он с недоброй улыбкой встречает меня. На шапке у него красная ленточка, на среднем пальце руки кольцо червонного золота. Сними он ленточку — и не узнаешь, кто он: петлюровец, махновец, григорьевец?

Он останавливает свой взгляд на моих новеньких сапогах и спрашивает, что мне надо.

— Говорят, петлюровцы близко, — немного смущенный этим взглядом, говорю я, — дорога не в порядке, пока уладится, я съезжу в деревню-другую. Проведу несколько митингов, потолкую с мужиками о коммуне.

Комендант не спешит с ответом, снимает шапку и медленно срывает алую ленточку. Лицо его становится вдруг суровым, глаза неспокойными, из рук сыплются наземь подсолнухи.

Он вынимает из кармана новенькую звезду, долго примеряется и прикрепляет ее к груди. Никто сейчас не усомнится, он — советский комендант.

— Вам, значит, подводу? Сейчас доставим.

Он уходит и возвращается с рыжим теленком.

— Придет мужик спрашивать, — говорит он мне, — никаких с ним разговоров, пока до села вас не довезет, теленка не отдавайте.

Надо бы и Ваньку с собой захватить, но что с болтуном возиться. Увлеченный разговором ординарец не заметил, как я оставил его.

Мы рядом на мягкой соломе — рыжий теленок и помполиткома пограничной бригады. Теплый, солнечный день. Голубое небо несется вслед за подводой, зеленая земля убегает назад. Кругом тихо, благодать. Никого на пути, хоть кати три дня и три ночи. В рощице тропочкой, словно улица проложена, по сторонам частоколы, уходящие в небо; справа ольха, слева орех, а на пригорке сторожами стоят дубы. Лошадка весело бежит, никакой помехи на пути, сорока прокряхтит и слетит с куста: дескать, уступаю дорогому гостю; по земле пронесется легкая тень — то птица над головой пролетела.

Теленок сосет мой палец, таращит глаза и облизывается. Он пробует облизать ручку кортика, кожаный ремень, носок ботинка и фыркает: нет ничего вкуснее пальца. Упрямая соломинка щекочет ноздри, лезет в нос, ни отвернуться, ни смять ее, теленок чихает, обдает меня брызгами. Я досадливо вытираю лицо, — вот и дружба врозь.

Рощица редеет, по ту сторону оврага показалась деревня. Возница прячет кнут и скручивает цигарку. Голубое небо бежит, несется за подводой к тихой деревеньке, где нет ни бед, ни опасностей и вечно царит спокойствие и мир.

Мы въезжаем во двор сельсовета. Нас окружает толпа — взгляды недобрые, шепот враждебный. К нам приближается парень с пышным чубом на лбу. На нем синий жупан немецкого сукна и новые лакированные сапоги. Он кружит на пальце металлическую цепочку, кружит без отдыха взад и вперед.

Парень ощупывает теленка, заглядывает ему в рот и движением бровей приказывает взять.

— Порезать и зараз варить.

Резать? Мне становится не по себе. Я отвожу руку от рыжей головки, жадный рот все еще сосет палец. Нас разлучают, теленка уносят. Очередь за мной, чубатый злодей в гайдамацком жупане может так же распорядиться и мной: «Порезать и зараз варить».

— Куда везешь? — спрашивает парень возницу.

Голос суровый, крестьянин пугливо озирается. Ключик взлетает, цепочка кружится, ложится перстнями на палец и змеей разворачивается вновь.

— Комендант приказал до деревни довезти.

— Дело есть? — допытывается он.

— Не знаю.

Во двор въезжает подвода, нагруженная винтовками. Сверху лежит знамя не красного цвета. Парень в синем жупане оборачивается и сквозь зубы цедит:

— Сережка! Сукин сын, подводу соломой накрой!

Двое бросаются исполнять приказание.

— Откуда, куда едешь? — обращается он ко мне.

Парень впервые взглянул на меня. Нижняя губа его презрительно выпячена, кроваво-красные доены окаймляют изжелта-белые зубы-клыки. Такой не пожалеет, не остановится ни перед чем.

Ему я правду не скажу. Держу путь на Елисаветград, чтобы в старой крепости опыты делать, пожары вызывать на расстоянии, тучи разгонять, снег растапливать на лету.

Я вычитал это в какой-то книжонке. Такими словами пройдоха бродяга чуть ли не насмерть испугал шерифа.

Подобного ответа никто не ждал. Ключик взлетел и свалился, металлическая цепочка повисла.

— Как это так, — не без тревоги спрашивает парень, — ты что же, фокусник?

И голос не тот, и уверенность не та, бандит растерялся.

Я напряжением воли подавляю нарастающую тревогу. Парень должен поверить в мое искусство, иначе мне несдобровать.

— Наставлю два стекла на вашу деревню — и нет ее. Дотла сгорит. Нажму кнопку вот здесь, на поясе, — того хуже будет.

Что, милый, выкусил? За мной водятся и не такие дела. Такое придумаю — хоть со свету беги.

Кто-то подбирается к моему чемодану, пробует замок сломать. Я прикидываюсь спокойным и замечаю ему:

— Осторожно, братишка, нарвешься.

Парень в синем жупане гневно смотрит на вора, и тот исчезает в толпе.

— Как фамилия? — пытается он усмешкой одолеть свое смущение, прячет руки в карманы и исподлобья оглядывает крестьян. Ему трудно решить: бояться ли меня или одарить презрением?