Сапожник оборачивается, недоумевающе смотрит на него и задумывается:
— Чего тебе надо?
— Я спрашиваю: нет ли другого пути?
Егуда откладывает работу и слушает с закрытыми глазами. Так является на свет его мысль. Он вынашивает ее под сердцем, в тайниках души.
— Ты ребенок еще, Шимшон, не нужен тебе мой совет.
Он набирает полный рот гвоздей, и речь его шипит, точно выбивается из незримых глубин. У подбородка его ложится скорбная морщина.
— Путей в жизни много, каждый идет своим — к удовольствию и счастью. Каждый по-своему приближает час своей смерти… В подвальном этаже умирает от чахотки девушка. Через месяц-другой ее не будет в живых… Кто-то сказал ей, что лучшее средство выздороветь — смеяться. Ей не хочется умирать, и она смеется. Ходит по двору и смеется, разливает покупателям молоко и смеется… Пойди скажи ей, что это глупо… К чему тебе мои советы, Шимшон? Тебе надо излить свое горе, доверить тайну — пожалуйста.
Собака смеется, кожа на ее морде собралась складками и обнажила зубы. Она порывисто дышит и щурит глаза.
— Я знаю одну счастливую пару…
Сапожник обращается к Натану, он не смотрит на Шимшона… Ничего не поделаешь! У каждого свои удовольствия, пусть любуется своим псом.
— Эта пара, мой милый, — сиделка и больной. Они бежали из слободки Романовки. Он вскружил ей голову своим бредом, страстью своей к искусству. Она трудится изо всех сил, а он переводит краски и полотно. Скажи ей, что муж ее сумасшедший, что мазня его никуда не годится. Сделай доброе дело, открой ей глаза…
Упрямый старик! Логика его сокрушительна. Два месяца они спорят, каждый ищет примеров, острых ответов — ярких и крепких слов.
Шимшон возражал: люди смертны, а добрые дела их вечны. Пути благочестия никому не заказаны. Счастье — милость предвечного… Против бога защита — молитва, против человека — слово, а против несправедливости — дерзость.
Но старик побеждал. Добро, говорил он, было злом и им снова станет, ложь выше правды, как преступление выше справедливости. Каждый дерзок по-своему, но стремятся все к одному — к золоту…
Два месяца они спорили, один опирался на Талмуд, на истины, освященные веками, другой — на жизнь, на людские дела.
— Вы говорите, реб Егуда, что самое важное на свете — это золото, все остальное покорно ему, как богу… А я вам заявляю — грош цена всем сокровищам мира: где нет благородства и совести, золотом не исправишь беды…
С ним лучше не спорить. Шимшон торопливо надевает свое ветхое пальтецо и с пачкой журналов под мышкой стремительно выходит на лестницу. Тянет сыростью и вонью отхожего места с галерей и площадок ветшающих этажей…
Дом ничем не отличался от своих сверстников по Внешней улице. Большими окнами смотрел он на толкучку, заваленную грязными перинами, железным хламом и тряпьем. За низкими деревянными воротами, всегда раскрытыми настежь, длинный полутемный туннель вел в маленький дворик. Колоннада кирпичных столбов подпирала крышу. На галереях, окаймленных решетчатыми перилами, лепились друг к другу двери и оконца. Этажи сообщались открытыми лестницами, а внизу, под галереями, зияли дыры сараев без дверей и косяков и мрачный вход в толщу стены… В глубине двора на развороченной яме лежала решетка, обильно осыпанная кухонными отбросами. Всюду на веревках развешано белье: алые, белые штандарты нищеты развевались над этажами; траурно приспущенные, они повествовали о тяжелой доле, о горькой нужде.
Населяли этот дом униженные в своей гордости, страстные люди. Крепкие мускулистые биндюжники с грубым языком и жестокими кулаками; шарманщики со своим живым товаром — безродными детьми; торговцы, выброшенные на свалку Молдаванки; бледные девушки, исчезающие с вечера и возвращающиеся домой утром; шикарные парни, объясняющиеся мимикой и на непонятном для окружающих языке… Покорные и немые на службе и на промысле, они являлись домой озлобленные и дерзкие. Бури возникали внезапно, страсти вспыхивали пожаром, зажигая войной этажи. Схватка начиналась из-за мелочи. Галереи вдруг наполнялись жильцами, люди быстро сплачивались и делились на лагери. Нейтральных не было — в спор вступали все…
Шимшон спускается с галереи, замедляет шаги на тряской площадке и думает, что в доме этом собрались все те, кого жизнь обошла. Стиснутые за тонкими стенами, они живут в неразрывной связи, веселье и плач стучатся от соседа к соседу. Обиженные и обойденные, они в тайном единении добывают деньги: торгуют детьми и собой, свободой и страстями, любовью и честью. Тут каждая галерея — крепость, каждая квартира — очаг злобы и нужды…
Шимшон пересекает толкучку, сворачивает на Колонтаевскую улицу и с развязностью завсегдатая входит в трактир. Веревка с привязанным кирпичом взвизгивает на блоке, и дверь с грохотом захлопывается.
— Журналы всех сортов и мастей! — весело выкрикивает он. — Только две копейки штука!.. Стихи Городецкого, рассказы Писецкого, роман без начала и конца!
Он останавливается у столиков, расхваливает картинки и читает стихи. Его встречают смехом и шутками, как старого приятеля, предлагают чаю и выпивки… Некогда! Дайте ему расторговаться, на обратном пути — с удовольствием… Позади «Рим», «Париж» и «Марсель»; еще один трактир — и можно будет отдохнуть. Пачка журналов времен Цусимы и Бейлиса тает, в ход идут последние, с портретом министра Столыпина и его убийцы Багрова.
Подвыпившая компания подхватывает Шимшона и насильно усаживает его. Тут несколько соседей по дому, студент Мозес со своей приятельницей и Мишка Турок. Шимшону наливают стакан водки, придвигают соленый огурец и приглашают выпить за здоровье Нюры. Отказаться нельзя, трезвость и малодушие расцениваются тут одинаково.
Со стиснутыми зубами Шимшон делает глоток и отставляет стакан далеко от себя. Он уступает это угощение кому угодно.
— Не могу больше…
Искривленное отвращением лицо и глаза, полные слез, молят о пощаде. Пусть испытывают его чем угодно: он слопает живую мышь, не побрезгает падалью… Водка застревает у него в горле, нутро не принимает.
По столу пробегает шепот. Шимшона решили споить.
— Бросьте, м-сье, эти штучки, — говорит Мишка Турок, — вы оскорбляете молодую мадам…
Деликатность прежде всего. Молодежи надо прививать высокие чувства.
— В самом деле, — надувает губки Нюра, — вы обижаете меня.
У него никогда не хватит сил выпить столько водки. Пусть она лучше не просит его.
— Я сделаю еще один глоток. Ни одной капли больше…
— Можешь вовсе не пить, — трещит Хаим-безногий, — будем знать, что ты плюешь на компанию…
Он притворяется возмущенным и ударяет клюкой о пол.
Хоть бы кто-нибудь явился на помощь!.. Эти жестокие люди его не пожалеют, они не остановятся пред тем, чтоб насильно влить ему в горло водку. Не в первый раз они потешаются над ним, водят его, пьяного, по притонам и, измученного, бросают у первых ворот… Воры и мошенники, сутенеры и шулера, им противен вид трезвого человека, они не терпят честных людей… И это — евреи! Дети избранного богом народа, о котором сказано в торе: «Вы будете все святыми!»
— Попросите их, Мозес, оставить меня в покое… Чего им от меня надо? Я не хочу быть пьяницей и вором, я найду свое счастье без них…
Студент поднимается из-за стола и отводит Шимшона в сторону. Никто их не останавливает. Возможно, так было заранее условлено… Может быть, и другое: Мозеса здесь уважают; он знает законы, пишет прошения, помогает советом. Со временем он станет адвокатом, первоклассным юристом, и они будут его клиентами. У них будет свой защитник… Против Мозеса никто не пойдет, он осенью получает диплом…
— Не обижайтесь на них, — начинает студент с ноткой печали в голосе, — они — простые люди, малограмотные и притом пьяницы… Я вас понимаю и одобряю…
Он проводит языком по губам — точно слизывает медовый налет слащавой речи.
Шимшон кивает головой, он благодарен ему, тысячу раз благодарен за поддержку… Мозес — добрый малый, он сам был недавно в таком положении… Сын резника, бедного местечкового праведника, известного своим благочестием и ученостью… Трудно ему пришлось на первых порах. «Езжай, мой сын, — напутствовал его отец, — ты одолеешь все искушения и станешь великим человеком». Два года он провел по ночлежкам, нажил чахотку, а искушений не одолел. Маленькую Фейгу, которую все зовут теперь Нюрой, он уговорил стать помощницей его. Она тоже приехала учиться, тоже бедствовала, как и он… Третий год она ночует в гостиницах и деньги приносит ему… Он стал щегольски одеваться, сытно есть и гулять. Что ж, на здоровье, это ей не мешает. Еще год-полтора — и все пойдет у них по-другому, они поженятся, снимут квартиру в центре, обзаведутся дубовой мебелью и парой никелевых кроватей…
