Кто знает, кого больше он этим защищал — себя, свою слабость или науку?

Росла слава ученого, а с ней и круг доброхотных помощников. Сколько их у него: в Средней Азии, в Сибири, на Дальнем Востоке, на юге, на севере! Некоторые давно знают его, они были его слушателями в Военно-медицинской академии. Он в свое время их оценил и перед отъездом к месту будущей службы роздал им темы. Годы связали его с ними, они выросли и возмужали в науке. Всюду, где ему приходится побывать, появляются новые помощники, одни приходят сами, других не грех завербовать, дать им тему, а затем из Ленинграда руководить ими. Кое у кого, возможно, написана работа, и удастся ее опубликовать. Еще одна связь окрепнет, упрочится новая ячейка.

Чтобы привлечь новых помощников, ему не жаль трудов. «Сообщите по адресу: Всесоюзный институт экспериментальной медицины, — взывает он к врачам Закавказья, — встречалась ли вам болезнь, внешне напоминающая возвратный тиф, но с несколько своеобразной клинической картиной?» На это следует множество «да», завязывается переписка с врачами, учеными, студентами, лаборантами и учителями, с малознакомыми и знакомыми людьми, со всеми, кому близки интересы науки и паразитологии или кто в силу своей профессии соприкасается с природой. Он просит присылать клещей, и посылки следуют со всех концов страны. В Ленинграде он их исследует и выявляет новые районы клещевого возвратного тифа.

Необходимость руководить многочисленными группами, расположенными нередко далеко друг от друга, не оставляет ни минуты свободного времени. Много хлопот и забот в Ленинграде и не меньше их в экспедициях. Надо бы поработать в кругу своих помощников, а он мечется по городам к своим подопечным, тратит дни и недели на разъезды по самым различным делам. Много их, и нет им, кажется, предела.

Дорого этот успех обошелся ему, он разлучил его с творчеством, оставив в утешение счастливое сознание, что другие продолжают его дело. Не слишком радостное чувство для того, кто всю жизнь промечтал творить и исследовать тайники жизни.

Особенно много времени отнимают у него три места его постоянной работы, отстоящие на расстоянии шестисот, четырех с лишним тысяч и пяти тысяч километров друг от друга. Он — начальник кафедры общей биологии и паразитологии в Ленинграде, заведующий отделом паразитологии в Москве и председатель филиала Академии наук. Где уж вовремя поспеть в Сибирь, к месту эпидемии энцефалита. Напрасно Министерство здравоохранения Союза напоминает ему об этом. Надо бы поехать, но где уж. Только что прошла конференция врачей, где он уговаривал участников присылать ему кусочки человеческой кожи с клещами, присосавшимися к ней. Затем подоспело совещание, которое он сам проводил. Были заслушаны тридцать докладов и принята масса важных решений. Он всех переслушал и коротко резюмировал каждую речь. В намеченную минуту была готова составленная им резолюция…

Каждый день он говорил себе: «Еще немного — и я вырвусь отсюда. Покончу с делами и поеду. Буду там бродить по тайге, собирать насекомых и зарисовывать таежные ландшафты…»

По-прежнему приезжали ученые и сотрудники, шли письма, запросы врачей, и желанный отъезд отодвигался. В последнюю минуту понадобилось выступить с докладом перед пионерами, сообщить им о состоянии паразитологии в стране.

— Зачем это вам, — недоумевали сотрудники, — так ли уж важно читать детям лекцию из университетского курса?

— Важно и необходимо, — следовал уверенный ответ, — молодежь живет мыслями о танках и самолетах, надо, чтобы они и наше дело любили… Нечего отплевываться от вшей.

Даже многотерпеливая помощница, его неизменная спутница в творческих исканиях, не всегда с этими причудами мирилась. Помнится, в самую горячую пору ее борьбы с малярией на рисовых полях он вдруг вызывает ее в Сталинабад. Мало ли что могло случиться, без крайней нужды он не стал бы ее вызывать. Ученый, верный себе, угодив в Сталинабад, прочел несколько лекций на различные темы и поставил на очередь ее доклад.

— Мы не должны дожидаться, — оправдывался он, — когда наши материалы появятся в печати и на колесах доползут сюда. Нет смысла откладывать полезное дело, труд наш должен сегодня же служить медицине. Мы с вами пожарные, ударят в колокол, позовут — и мы бросимся туда, куда надо.

— Беда не в колоколе, — возражает она — а в колокольнях. У вас их много, а с меня хватило бы одной.

— У меня одна колокольня, — сдержанно отвечает он ей, — но я с моей вышки стараюсь видеть дальше других.

Взор его действительно хватает далеко: один из его помощников обследует насекомых Памира, другой — зараженность оленей в северной тундре, третий набрел на загадку у берегов океана. А сколько собственных дум, неосуществленных надежд… Как бы ему хотелось ими заняться, днями охотиться за насекомыми и клещами, а вечерами препарировать их. Старый мастер тоскует по работе с иглой и невольно оставленному искусству.

— Когда к старости «остепенюсь», я вернусь к анатомии насекомых. Скорей бы состариться, — говорит седой великан, которому пошел восьмой десяток.

Между тем Министерство здравоохранения, не дождавшись, когда ученый развяжется с делами, направило в тайгу микробиологов, подчинив отряд паразитологов главе экспедиции. В короткое время микробиологи набрели на след виновника болезни. Они растерли некоторое количество клещей в кашицу, ввели ее мышам и заполучили яркую картину энцефалита.

Паразитологи лишь один раз удачно повторили этот опыт. Вновь заразить зверька им не удалось. Весной следующего года ученый наконец оставил Ленинград и отправился с отрядом в тайгу. С собой он привез киноаппарат и неутомимую жажду трудиться. Он устал от переписки и организационных хлопот, от бесконечных запросов и ответов. Так устал, что, казалось, не радовали даже посылки с «букашками», как их окрестили на почте. Понадобился год, чтобы установить, какие именно клещи и как передают заразное начало человеку.

Тут начинается нечто такое, о чем не хотелось бы вспоминать. В научных журналах появились две версии того, что произошло в тайге. Микробиологи претендовали на честь открытия переносчика энцефалита, а паразитологи настаивали на том, что первенство бесспорно принадлежит им. Спор из специальной печати перенесли на страницы газеты, и вот что ученый-паразитолог по этому поводу мне писал:

«…В «Медицинском работнике» появилась пространная статья о профессоре-микробиологе. В ней сказано ни более и ни менее, что все проблемы клещевого энцефалита были им разрешены впервые за три с половиной месяца работы 1937 года. «Концепция» о клещах как переносчиках уже претворяется в установленный факт. Аппетит приходит и нарастает со временем, и вот автора, который сам писал лишь о вероятном значении клещей, его учреждение, всячески стремящееся возвеличиться по всем трем существующим в природе измерениям, теперь прославляет его в лице своих прислужников как «установившего» значение клещей, мне же бросают в лицо сорвавшееся с языка обвинение, что надо относиться друг к другу «по-советски». Причем ими целомудренно замалчивается факт открытия клещевого вируса моей группой в самом начале работ 1937 года. А вышеупомянутое лицо все желает подмять под себя, игнорируя и факты и действительность».

Дальше в письме следовало нечто имеющее прямое отношение ко мне:

«Я готовлю особое номерное издание вашей книги и надеюсь, что вы его одобрите, но это займет много времени, и в лучшем случае я сделаю его к концу года, а может быть лишь к весне».

Что это означало, я не скоро узнал.

Год спустя, в декабре 1947 года, почтенный академик, между прочим, советует мне в письме:

«При случае вам следовало бы отметить, что в экспедиции микробиологов я лично не участвовал, но там был целый мой отряд, тогда как микробиологи рассчитывали получить одного только помощника и подмять его под себя…»

Скорбная история, увы, затянулась. Однажды герой моей книги меня навестил и показал письмо противника. Словно между учеными в прошлом не было недоразумения и в том, что произошло, виноват я один, профессор, награждая меня не совсем лестными эпитетами, требовал запретить мне приписывать заслуги микробиологов паразитологам.