Я предвидел очередной парадокс и недоверчиво усмехнулся.

— Вам грозит перехвалить профессию, которой неплохо владели парикмахеры средневековья.

Он пропустил мимо ушей мое замечание и продолжал:

— У хирурга должна быть четкость и быстрота пальцев — пианиста, верный глазомер и зоркость — охотника, способность различать нюансы цвета и оттенков — художника, чувство формы и гармонии тела — скульптора, тщательность — вышивальщицы шелком и бисером, мастерство кройки — опытного закройщика, и главное — уметь, как жонглер, шить и завязывать узлы двумя-тремя пальцами вслепую на большой глубине. Операции на конечностях уподобляются столярному искусству, а обработка и свинчивание костей — слесарным и тонкомеханическим приемам. Операции на лице, щеках и веках схожи с художественными аппликациями или инкрустацией перламутром, а глазные — с ювелирной работой.

Я и сам порой не рад своей склонности идти на риск, — вернулся он к затронутой мною теме. — Уступая себе или просьбам других, я не раз в этом раскаивался… Вы знаете, конечно, что с моей легкой руки хирурги конструируют искусственные пищеводы, когда естественные приходят в негодность. Над этим до меня немало трудились, я учел ошибки предшественников и проделал до трехсот таких операций. Новый пищевод мы укладывали под кожей грудной стенки, соединив его с кишечником и желудком с одной стороны и выше места сужения — с другой.

Так вот, студентке Жене из Таллина не понравилось, что выступающий наружу пищевод будет безобразить ее грудь, и она просила соединить его с кишечником изнутри. Отказать ей я не посмел, хотя отлично сознавал, что, если внутренние швы разойдутся, наступит осложнение и смерть. Операция была проведена по-новому. К исходу вторых суток состояние больной резко ухудшилось. Я принял возникшее воспаление легких за нечто другое — за следствие того, что швы разошлись, — и мысленно решил, что девушка погибла.

Подавленный мрачным предчувствием, я двое суток не являлся в клинику. Мой первый вопрос, едва я переступил порог кабинета, был: «Что показало вскрытие?» — «Какое? — удивился ассистент. — Женя чувствует себя лучше и несколько раз спрашивала вас…»

Так, дорогой мой, — закончил он, — неожиданно родился новый метод операции, как в свое время переливание трупной крови.

Наше свидание подходило к концу, и я попросил ученого уделить мне завтра еще полчаса.

— Было бы трагично, — шутя сказал я, — если бы это свидание было последним.

— «Без трагедий, — повторил он Белинского, — сама жизнь стала бы водевилем, мишурной игрой мелких страстишек, ничтожных интересов, грошовых и крошечных помыслов… Трагическое — это божья гроза, освежающая сферу жизни после зноя и удушья продолжительной засухи».

Мне предстояло еще выяснить у Сергея Сергеевича его участие в помощи фронту внедрением сульфамидных препаратов. Мне передавали, что он в первые дни войны послал все свои запасы сульфамидных препаратов в боевые части и разработал распылитель для экономного использования животворного препарата, который на фронт стал поступать значительно позже.

Я надолго запомнил его горячую нервную речь, неспокойные черты лица, большие мягкие руки и гибкие пальцы, одинаково сгибающиеся в тыльную сторону и в сторону ладони. Их червеобразное движение взволновало лучших художников нашего времени. Им уделили внимание Нестеров, Мухина и Кукрыниксы…

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Только что завершилось великое испытание народов, армия Гитлера пала, и человечество обратилось к своим кровоточащим ранам — к выжженной земле, к новым бесчисленным курганам и осиротевшим городам и селам.

Советское Информационное бюро обратилось ко мне с просьбой отправиться в Кисловодск, где погибла бо́льшая часть эвакуированных из Ленинграда ученых, врачей и медицинских сестер, и по свежим следам восстановить все, что еще возможно. Очерки должны быть представлены в кратчайший срок.

Материалы были составлены со слов очевидцев, и я привожу их в том виде, в каком Информационное бюро опубликовало их.

Предо мной сидел еще сравнительно не старый человек, с глубоко впавшими глазами и трясущейся от волнения нижней челюстью. По морщинистым щекам его текли слезы.

— Меня зовут Фингерут Михаил Захарович, живу постоянно в Кисловодске, по профессии портной. Скоро год, как я это пережил, и все не найду себе покоя.

Он мотнул головой, словно стряхивая с себя скорбные воспоминания, и продолжал:

— Немцы расклеили по городу Кисловодску вот этот приказ…

Он дрожащими руками вытащил из кармана смятую бумажку, сложенную вчетверо, и протянул ее мне:

— Прочтите, пожалуйста.

Я прочитал:

«ВСЕМ ЕВРЕЯМ

С целью заселения малонаселенных районов Украины, все евреи, проживающие в городе Кисловодске, и те евреи, которые не имеют постоянного местожительства, обязаны: в среду 9 сентября 1942 года в 5 часов утра по берлинскому времени (7 часов по московскому времени) явиться на товарную станцию гор. Кисловодск. Эшелон отходит в 6 час. Утра (8 час. по московскому времени), каждому еврею взять багаж весом не более 20 кило, включая продовольственный минимум на 2 дня. Дальнейшее питание будет обеспечено на станциях германскими властями. Предлагается взять лишь самое необходимое, как-то: драгоценности, деньги, одежду, одеяла. Каждая семья должна запечатать квартиру и к ключу прикрепить записку, в которой указать фамилии, имена, профессию и адрес членов данной семьи, ключ этот с запиской передать на товарную станцию германскому командованию.

Ввиду транспортных затруднений, багаж весом более 20 кило, а также мебель не могут быть взяты. Для лучшей подготовки и отправки оставшихся вещей каждая семья должна запаковать и запечатать все имущество, белье и т. д. с точным указанием хозяина. За целость и сохранность вещей отвечает комендатура Е. К. 12.

Кто посягнет на имущество евреев или попытается ворваться в еврейскую квартиру, будет немедленно расстрелян.

Переселению подлежат и те евреи, которые приняли крещение. Не подлежат переселению семьи, у которых один из родителей еврей, а другой русский, украинец или гражданин другой национальности. Не подлежат переселению также граждане смешанного происхождения. Добровольное переселение смешанных семей, метисов 1-й и 2-й категории, может быть произведено при дальнейшей возможности.

Всем евреям надлежит выстроиться на вокзале группами в 45—50 человек, причем так, чтобы отдельные семьи держались вместе. Организация построения людей должна полностью окончиться в 5 час. 45 мин. по берлинскому времени (7 час. 45 мин. по московскому времени).

Еврейский комитет отвечает за планомерное проведение этого постановления. Евреи, которые попытаются препятствовать исполнению этого постановления, будут строжайше наказаны. Комендатура Е. К. 12».

— Я находился в числе тех тысяч евреев, — продолжал он, — которые поверили этому приказу. Среди нас было сто двадцать врачей и медицинских сестер, много ученых, эвакуированных из различных городов России и Украины, сотни маленьких детей, пленные красноармейцы, евреи, вывезенные из больниц, больные, старики и старухи… В восемь часов утра поезд отошел и в десять прибыл на станцию Минеральные Воды. Поезд состоял из десяти открытых платформ и одного крытого вагона, в котором помещались еврейский комитет и больные… Когда поезд подошел к стекольному заводу вблизи станции, туда прибыли на трех машинах гестаповцы и на лошадях полицейские. Поезд остановили, и на русском языке послышалась команда: «Бросайте вещи и прыгайте на землю!», и вслед за этим другой приказ: «Сдавайте деньги и ценности!» Люди заметались, в отчаянии плакали и взывали о помощи… Я спрыгнул с платформы, увидел три пустых вагона на запасном пути и спрятался под одним из них. Оттуда я видел все, что произошло. Раздалась третья команда: «Снимайте всю одежду!» Женщины оставались в трусах, мужчины в кальсонах. Эту полуголую толпу в полторы тысячи человек погнали к танковому рву. Многие пытались бежать, но их настигала пуля автомата. Я видел трех ребят лет по двенадцати, они пытались скрыться и были схвачены. Одного из них пристрелили, а двух вернули к толпе… Из общего числа евреев были выделены сорок семей, которые собирали одежду жертв и грузили ее в вагоны… Заработали пулеметы и автоматы, начался расстрел безоружной, раздетой толпы. С одиннадцати до двух часов дня длилась расправа. Когда все было кончено, немцы отвели в лощину, недалеко от того места, где я лежал, сорок семей евреев, погружавших в поезд вещи расстрелянных, и расстреляли их…