Когда наступил следующий сезон гнездования, мой сосед вновь стал беспокоиться, боясь, что совы снова будут выводить птенцов в этом ящике. Но я проявил упрямство, оправдывая его тем, что преподаю соседу наглядный урок разрушения глупого предрассудка. Насколько мое упрямство было pro bono publico^[7], а насколько диктовалось лишь моим желанием иметь поблизости сов, сказать трудно.

По иронии судьбы произошла неприятность. Однажды весной мы с друзьями собрались на участке поболтать, усевшись под низким, довольно чахлым деревом. Один из моих приятелей, страшно боявшийся сов, был в прекрасном расположении духа, тем более что он только что рассказал хороший анекдот. Я случайно взглянул вверх — там, немногим более чем в метре над его непокрытой лысиной, сидели две мои совушки. Я вскрикнул от удивления — они пробудились от дремоты и сделали то, что считается у сов обычной реакцией при испуге, когда они взлетают. Понятно, что мой друг пострадал не самым приятным образом. Я, ощущая вину за случившееся, бросился вытирать его лысину своим носовым платком. Он не сказал ни слова, но его лицо вспыхнуло, а лысая голова медленно залилась красным цветом. Он повернулся и быстро ушел в дом, с силой захлопнув дверь. На следующий день он слег в сильной лихорадке. Доктор назвал его болезнь каким-то непроизносимым термином. Через две недели несчастный умер.

Иногда я просматриваю записи в блокноте и думаю, что многие содержащиеся в нем рассказы незнакомых людей наверняка недостоверны. Но однажды у меня появилось сомнение в истинности моего собственного наблюдения. Оно помечено вторым августа 1940 года и описано в моем письме к доктору Гарри Ч. Оберхольсеру, величайшему авторитету по птицам Техаса: «Несколько лет назад на ранчо между городом Джонсон и Мраморными водопадами в Техасе я видел кардинала с черной головой. Вся макушка и щечки его были черными. Я следовал за этой птицей несколько часов. Я не мог понять, были ли черными перья или кожа под выпавшими перьями? Я предположил, что птица больна. А теперь, как ни странно, возле моего дома я увидел такого же кардинала — с той же болезнью! Не могли бы вы рассеять мои сомнения относительно черной окраски его головы?»

Отправив письмо и еще не получив ответа, я смог подойти к этой птице довольно близко. Удалось лишь разглядеть, что перья на ее голове, включая хохолок и верх шейки, слиняли, и голова казалась черной из-за очень темной кожицы.

Доктор Оберхольсер в своем ответе предположил, что это бразильский кардинал (обычно имеющий ярко-красное оперение), улетевший из неволи. Время от времени из зоопарков улетают птицы, приводя в недоумение любителей местной фауны. Он писал мне, что такой бразильский кардинал несколько лет назад появлялся на территории министерства сельского хозяйства в Вашингтоне. Окраску же головы он относил за счет частичного меланизма — следствия накопления в организме темного пигмента меланина.

Его второе предположение убедило меня, что мне все это не почудилось. Через год мне попалась статья с упоминанием нескольких случаев появления лысоголовых кардиналов вследствие внезапной линьки, но через несколько месяцев перья обычно возвращались. Статья заключала: «Кардинал, по крайней мере, восьмилетнего возраста теряет все перья на шее и голове в июне. За последующие двадцать восемь дней они восстанавливаются на срок не менее десяти с половиной месяцев».

Я просил охотников, фермеров, пастухов, проводящих много времени на природе, понаблюдать, нет ли в округе еще черноголовых кардиналов. Ни одного больше обнаружить не удалось. Зато я получил другое возможное объяснение: необычная окраска — результат скрещивания между желтушником или скворцом и кардиналом! Скорее всего частичный меланизм, частичный альбинизм или частичная линька приводят к рождению в народе поверья, что между различными видами птиц или даже различными родами возможно скрещивание. Пятнистость молодой летней танагры, у которой красные перья смешиваются с оранжевыми или коричневыми, часто объясняют «скрещиванием».

Меня часто упрекают в том, что я приписываю птицам человеческие свойства. Так, на основе тщательного наблюдения я писал о «матери кардинала, учащей птенцов вести себя за столом». Я понимаю, что звучит это подозрительно, но располагаю фактами. Кардиналы любой иной пище предпочитают арбузные семечки. В сезон я запасаюсь ими, чтобы кормить кардиналов на своем участке. И вот, когда птенцы следуют за своей матерью по двору, я замечаю, что она соблюдает определенную процедуру кормления.

Расколоть эти семена, вынуть зерно и отколоть маленький кусочек для птенца довольно непросто. Пока мать все это делает, птенцы собираются перед ней полукругом, проявляя нетерпение, а она по очереди их кормит. Наблюдая за кормлением однажды утром, я заметил, что один из птенцов был агрессивнее других и все норовил урвать кусок из клюва матери вне очереди. В конце концов она сильно клюнула его в голову и выгнала из круга. Чем не обучение манерам за столом?

Спустя время я перестал рассказывать эту историю, посчитав ее случайной. Однако 31 мая 1942 года А. Ч. Райт, пресс-атташе Техасского университета, большой знаток природы, рассказал мне о похожем случае.

Я привожу его рассказ почти дословно: «На нашем дворе самец кардинала готовился кормить птенца кусочком черствого тоста. Трудясь над ним, он встал хвостом к птенцу, находившемуся на почтительном расстоянии. Тут сзади подлетел домовый воробей и, схватив кусок тоста, упорхнул. Кардинал гневно повернулся к птенцу и сурово наказал его, не подозревая, что воровство совершил воробей». Я благодарен мистеру Райту и за другую историю о воробье и кардинале. Птенец воробья, прыгая вокруг да около, попрошайничал у кардинала, кормившегося крошками возле порога. Наконец кардинал угостил воробья, кормя его точно так же, как своих птенцов.

Я завершу эту главу таким выводом: любой невероятный рассказ о природе, на который хорошо ложится народная мораль, скорее всего является вымыслом.

Глава пятнадцатая

Народные названия птиц и цветов

Начиная курс истории природоведения, Раскин любил говорить своим ученикам: «Сначала изучите, что хорошего в народе говорят о данном творении природы». В частности, народ большой дока в придумывании метких названий. Обратимся же к этой теме, хотя есть, разумеется, и поистине классические произведения ученых-писателей, поэтов и просто натуралистов, где подмечено немало интересного. Дарвин считал земляного червя прекрасным, а Уильям Мортон Уилер с большим юмором, не исключающим научности, писал о термите.

Народные названия не только отражают прекрасные мысли, но содержат в себе народный юмор, исторические сведения, а также массу восхитительной дезинформации. Тут и там их расцвечивают бессмертные предрассудки. Почти каждое истинно народное название — красиво упакованный маленький подарок, развернув который находишь зернышко мудрости. Оно есть результат народного выбора из множества случайных предложений, внесенных на заочном обсуждении теми, кто живет в тесном контакте с природой. Названия отражают свежее наблюдение, получаемое из первых рук. Оно придает живому существу образность, плоть и кровь.

Кто в Англии назвал полевую пупавку бычьим глазом? И почему в Новой Англии ее обозвали черноглазой Сюзанной? Уж конечно, это сделал не таксоном. У Rudbeckia bicolor, носящей это имя в Техасе, мягко склонена цветочная головка — она словно отворачивается в соблазнительной стыдливости. Черный глаз окаймлен длинными, свисающими ресницами. Я уверен, черноглазая Сюзанна была простоватой сельской девушкой. И, хотя такие рассуждения не выдерживают критики, название-то держится, распространившись из Новой Англии по всей стране, во всяком случае, в детских играх.