Я увидел гигантский стиракс, лежащий поперек пастбища. Дерево покоилось здесь уже не один год, чуть опершись на несколько больших ветвей, уцелевших после его падения. Многие маленькие веточки остались совершенно невредимыми. Одна только крона стиракса раскинулась на пастбище, заняв площадку метров примерно тридцать на пятнадцать.
На всех других вырубленных участках заповедника почти не было цветов и редко встречались птицы, торчали трухлявые пни да кое-где поднялись побеги от старых корней.
Здесь же, на этом пастбище, гудела красногорлая колибри, явно учуявшая где-то поблизости нектар. Собственно, она-то и вывела меня к лежащему стираксу. Сначала, издали, я подумал, что это просто насыпь, поросшая цветами, — так густо цвели они среди ветвей упавшего дерева. Я подошел и увидел, что тут забавляется целая стая колибри. Этот роскошный остров цветов, охраняемый торчащими ветвями и потому недоступный для пасущегося скота, был густо увит пурпурными традесканциями вперемежку с красным просвирняком в полном цвету. Тонкая вездесущая лоза вилась среди зелени, усеянная маленькими белыми цветочками с алой сердцевиной. Гордые подсолнечники торчали в центре этой естественной клумбы, и плеть ипомеи, пурпурного вьюнка, увившая вершину поваленного дерева, победоносно венчала это соревнование цветов. Тут и там выглядывали бледно-голубые колокольчики с желтой сердцевиной, которые я не мог определить; и, наконец, на длинных голых стеблях качались цветы рудбекии, называемой здесь королевой поляны.
Низкое гудение колибри, иногда даже недоступное уху, сопровождалось жужжанием более высокого тона, слышным лишь на близком расстоянии — это пчелы не преминули слететься на пиршество. Ярко раскрашенных бабочек сопровождало множество тускло-коричневых мотыльков: одни, усевшись на веточки, медленно раскрывали и вновь складывали свои крылья, другие всласть питались нектаром, третьи беззаботно порхали.
Огромное поваленное дерево благородно погибало среди всего этого буйства жизни. Разумеется, здесь обитала масса куда как более скромных Божьих созданий, чем пчелы, бабочки и колибри. Но о них мои записи умалчивают. Я вообще редко замечаю какое-либо насекомое, пока оно не окажется в клюве птицы. Но уж тогда-то я стремлюсь узнать о нем все!
С утра я наткнулся на кучу ветвей и хвороста и подумал, что она выполняет ту же функцию защиты цветущих растений, что и поваленное дерево. Многие знают: заглянув в такую кучу хвороста осенью или зимой, можно обнаружить тут приютившихся мелких птиц, например вьюрков. Маленькие птицы ищут здесь не только защиты от соколов, но и убежища в холодные месяцы. Под защитой хвороста цветут растения, их семена склевывают птицы — получается, что они платят за свое зимнее убежище, распространяя эти семена далеко вокруг до поры, когда вновь придут дожди и весеннее тепло согреет землю. Так завершается круг, настолько совершенный, что кажется тщательно спланированным заранее.
Даже ботаники, изучившие все пути распространения растительной жизни, были поражены, обнаружив в разбомбленных кварталах Лондона сто двадцать шесть видов диких цветов, никогда ранее здесь не встречавшихся. Каким образом оказалось здесь это богатство? Почему оно вскрылось после разрушительных фашистских бомбардировок?
Произошло настоящее чудо. Земли, лежащие в плодородной долине, обживали веками. Старые районы города представляли собой, условно говоря, участки, плотно «запечатанные» кирпичной застройкой. После бомбардировок земля обнажилась, дожди омыли ее, а солнце обогрело после пяти веков холода и плесени. Дует ветерок, и птицы весело скачут среди развалин. Весна пробудила к жизни древние цветы: ползучий лютик, три вида просвирняка, алый сочный цвет и сотни других. Они расцвели точно так же, как и много-много лет назад, будто ничего не произошло за все это время.
В щелочках и закоулочках растения каким-то образом находили себе убежище даже в этой, наиболее заселенной и застроенной части мира. Они сезон за сезоном тайно сеяли свои семена в укромных, никому не видимых местах, на века лишенные солнечного света. И теперь счастливо вырвались на волю.
Сколько всего такого приходится наблюдать мне сейчас здесь! Немыслимое количество коз пасется в этих краях, и растения буквально сбиваются вместе для защиты друг друга от прожорливых животных. Наверное, когда коза, мастерица по ощипыванию листьев и молодых побегов, ступает на нетронутый еще участок, ужас охватывает кустарник и молодые деревца, чья крона все еще доступна пасти козы, вставшей на задние ноги.
День козы продолжается в среднем около двенадцати часов, и половину этого времени она ест. За день коза при одинаковых условиях проходит примерно вдвое большее расстояние, чем корова или овца. Правда, ученый, сообщивший мне эти статистические данные, не посчитал, сколько ощипываний в минуту производит коза по сравнению с ленивой коровой.
Губа у козы жесткая, чрезвычайно мускулистая, приспособленная для ощипывания любого растения и крайне подвижная. Все эти преимущества лучше всего проявляются в единоборстве с колючим кустом. Козья губа одинаково легко удлиняется, втягивается, становится плоской, растягивается в том или ином направлении — именно для того, чтобы во всеоружии встретить растение, подвергшееся ее атаке. Верхняя губа резко движется вверх, вниз или в сторону, отводя нежелательный материал, а затем вместе с нижней губой крепко хватает, тянет и отрывает самые лакомые части растения. Однако в основном верхняя губа козы просто открывает путь острым срезающим передним зубам, а затем отводится назад, обнажая зубы для работы.
Почти любое дерево или кустарник — подходящее зерно для козьей мельницы. Даже молодое мескитовое дерево, самое упорное из уроженцев Техаса и окруженное колючками с головы до ног, часто оказывается объеденным до смерти, когда у коз нет другого выбора.
Коза — создание мудрое. Она сначала объедает все листья и побеги, которые может достать на четырех ногах. Затем встает на задние ноги и рискованно балансирует, упершись передними ногами в какую-нибудь большую, но все равно ненадежную ветку. В этом положении длинная гибкая шея дает ей возможность ощипывать листья на полметра вниз и вверх. Однако случается, что шея неудачно застревает в развилке дерева или куста, и животное погибает, если его вовремя не вызволить. Учитывая это, пастухи должны следить за козами особенно внимательно.
На козьем выпасе, ставшем объектом моего наблюдения, все-таки есть зоны безопасности, где аппетитные для коз кустарники, даже лишенные колючек, могут найти себе убежище. Некоторые растения бросают вызов и самым голодным козам. На этом пастбище два вида кустарника — агарита и спринг хералд — стоят, как заботливые матери, защищая все остальные от беспощадного обгладывания и фактического истребления.
Агарита вооружена буквально до зубов. Она обороняется от коз не длинными «кинжалами» семейства юкка и не тысячами иголок кактуса. Ее орудие — крошечные шипы, выступающие из каждой доли листьев, причем каждый лист создан так хитро, что козьей губе наносит множественные уколы, какой бы жесткой она ни была и с какой бы стороны ни подбиралась к листу. У агариты довольно скудная листва, она почти не дает тени и потому не лишает света растения, которые ищут под ней убежища от коз.
Уютно устроившись в компании одного или другого из этих заботливых кустарников, растет плотнолистный ильм. Он, конечно, пользуется их защитой, но и сам кое-что умеет. Дело в том, что козы любят ильм почти так же, как дуб, и, если он стоит в одиночестве, обгладывают его «до костей». Будучи предоставлен самому себе, он выбрасывает у основания стебля короткие отростки, которые становятся жестче, прямей и острей по мере того, как их объедают. В конце концов вокруг основного стебля образуется защитное кольцо, позволяющее растению продолжить рост. То есть после многих задержек и затрат энергии на образование этих защитных отростков у центрального стебля наконец появляется возможность подняться и подставить свою верхушку солнцу. А уже потом нижние защитные отростки, будучи затенены верхними частями растения, отсыхают за ненужностью.
