Ученые не всегда и не все могут объяснить. До 1925 года печной стриж был в Остине и его округе редкостью, теперь же это самая обычная птица. Так и голубь Инка продвигался на север в Техасе, пока его не зарегистрировали в Декейтере.

Причем, продвигаясь по штату Техас, эта кроткая птица игнорирует и Луизиану справа, и Нью-Мексико слева. Оберхольсер замечает: «Отмечены лишь отдельные случаи появления голубя Инка в Луизиане», а Флоренс Мириам Бейли обнаруживает лишь два случая наблюдения этой птицы в Нью-Мексико: один — в Силвер-Сити, и другой — в восемнадцати милях к северо-западу от Лордсбурга. Бейли отмечает также предпочтение, которое голубь Инка отдает городам — его бесполезно искать в природных условиях, ибо «это — типично городская птица». Согласно Гриннелу, Трайанду и Сторету, в Калифорнии вообще не отмечено случаев появления голубя Инка.

Любовь голубя Инка к людям заставляет углубиться в историю, чтобы понять, каким образом он стал почти ручным. Это маленькая, но определенно съедобная птица, однако если бы человек потреблял ее в качестве дичи, она бы с веками стала бояться его. Но эти голуби доверчивы, как цыплята. Частично приручить можно отдельных птиц любого вида, но здесь речь идет о целом виде, который дошел до нас почти в одомашненном состоянии. Возможно, когда-нибудь антропологи откроют, что аборигены в доисторический период либо считали голубя Инка священной птицей, либо имели по отношению к нему какое-то иное табу. Должно же быть какое-то объяснение тому, что дикая птица, прилетев в ваш дом, начинает сразу же клевать с ладони!

О голубе Инка существует много необычных историй. Вот одна из них. В 1915 году голубиная пара свила гнездо на пересечении трамвайных проводов на углу улицы Дюваль и Двадцать третьей улицы в Остине. Каждые пятнадцать минут токоприемники трамваев, движущихся строго по расписанию, поднимали в этом месте всю сеть проводов, а вместе с ними и гнездо, по крайней мере, на полметра. Сидящие в гнезде птицы выносили эти регулярные подъемы начиная с шести утра, когда проходил первый трамвай, и вплоть до полночного трамвая, поднимавшего их на прощание перед отправкой в депо.

Перекресток был расположен рядом со входом на старый стадион «Клэрк Филд», где время от времени проводились соревнования. В дни бейсбольных матчей вводились дополнительные рейсы трамваев, и интервал между ними сокращался до пяти минут. Более того, у входа на стадион трамваи делали лишнюю остановку для высадки болельщиков, всегда шумных и возбужденных. Итак, гнезду с птицами приходилось несладко: оно поднималось токоприемником прибывшего трамвая и держалось в поднятом положении, пока высаживалась шумная толпа, и лишь потом, когда трамвай уходил, опускалось на место. Несмотря на все эти ужасы, птицам удалось в срок, к первому июня, вывести из гнезда на первую прогулку пару птенцов. Кто бы еще вынес такие беспокойные условия, шум и тряску?! Даже привыкший к человеку крапивник, я думаю, не выдержал бы.

Голубь Инка издает очень интересные звуки, монотонно повторяя их особенно в весенние утренние часы. Их не спутаешь ни с какими другими. Несколько лет тому назад со мной произошла такая история.

Однажды мне позвонила директриса инвалидного дома — как знатоку птиц. Один из ее пациентов хотел обратиться ко мне за помощью: у него началась бессонница из-за того, что он никак не мог определить, какая птица издает необыкновенные звуки у него под окном.

На следующий день я был представлен парализованному, прикованному к постели джентльмену, речь которого была почти неразборчивой из-за его недуга. Он говорил о какой-то птице, пытался изобразить ее крики. В конце концов сильно дрожащими пальцами он постарался изложить все это письменно, и из неразборчивых знаков я понял, что каждое утро, около девяти часов, он слышал голос странной птицы. «Я путешествовал по всему миру, — писал он, — но уверен, что никогда не слышал этой птицы раньше».

Я пообещал вернуться на следующее утро, и тогда он нацарапал мне на листе бумаги: «Если будет солнечно и тихо». Я сразу понял, что имею дело с прирожденным натуралистом, раз уж он заметил, что пение птицы связано с погодой.

Следующее утро выдалось солнечным, светлым и довольно теплым для двадцать второго февраля. Я сел у его постели, и скоро он поднял руку, дрожащую, как лист на ветру: «Слышите?» С большим усилием он указал на окно, я высунулся наружу и прислушался.

«Это голубь Инка».

Мой собеседник был крайне доволен.

А я на следующее же утро вернулся, притащив с собой несколько книг с описанием голубя Инка. Удивительное дело — он тут же прилетел и уселся вблизи окна, издавая свои радостные звуки прямо на наших глазах. Надо ли описывать радость моего нового знакомого!

Мы долго говорили с ним о птицах. Я заметил высушенные образцы растений в его комнате. Оказалось, раньше он был куратором ботанического отдела в крупном музее.

Вскоре потеплело, и он смог предпринимать небольшие прогулки на природе. Я испытывал большое удовольствие от бесед с ним. Он глубоко ощущал живое присутствие природы, интересовался не только ее рациональным строением, но и мистической силой, которую она пускает в ход для сокровенных целей.

Однажды росистым утром мы шли мимо лачуги, перед которой косили траву. Коса вот-вот должна была снять кустик мексиканских вечерних примул. Мой спутник с тревогой повернулся ко мне:

«Жалко, — сказал он, — когда их срезают так беспощадно. Это такие дружелюбные цветы — они подступают прямо к дверям».

Таков и голубь Инка: его тоже словно манят двери человеческого жилища.

С тех пор всегда, когда я вижу куртинку примул или слышу голубя Инка, я вспоминаю того старика, одной ногой стоящего в могиле, но все еще как в юности любящего солнце, цветы, птиц и всю живую природу.

Глава седьмая

Взаимопомощь

В записной книжке 1937 года я обнаружил свою запись: «Заповедник близ Лафкина. 14 000 акров. Бог милосердный. Срубленный стиракс на тощем пастбище». Этот заповедник начинается в десяти милях к западу от Лафкина. Он тянется вдоль шоссе за высоким забором, украшенным табличками: «Охотничий заповедник».

Лес за забором — настоящий зеленый остров посреди истощенной ненасытным человеком земли: кругом она буквально в проплешинах из-за сплошных лесопилок. Заповедник имел целью всего лишь сохранить несколько видов дичи — из тех, что подают к столу, а также потешить страстных охотников. Однако тысячи других форм жизни буквально воспрянули здесь. В природе все взаимосвязано: одна форма жизни поддерживает другую. С другой стороны, невозможно истребить какую-либо форму жизни, не уничтожив структуру, на которой она держится, а также сверхструктуру, которую она, в свою очередь, питает. Вот почему натуралисты и охотники должны прекратить свое противостояние и почувствовать себя союзниками.

В записи, с которой я начал, упомянут Бог, но в совершенно неожиданном контексте. Я просто остановился спросить у местного жителя, куда идти, и вдруг услышал необычный стук, — кажется, это была пара шлемовидных дятлов.

«Что это за птица?» — спросил я у прохожего.

«Бог милосердный».

«Как, как?»

«Бог милосердный, — повторил встречный, подчеркнув слово „милосердный“, и пояснил: — Дело в том, что люди нечасто видят дятла, здоровенного, как ворона; а когда видят, восклицают: „Бог милосердный!“»

Этого великолепного дятла зовут еще индейской курицей, поскольку на голове у него будто ярко-красная шапочка, а в сознании простых людей все, что отличается яркостью и пестротой, связано с индейцами.

И наконец, о срубленном стираксе. Бродя по лесу в то утро, я вдруг вышел на открытое пастбище на месте бывших вырубок, где тощие коровы и телята пытались добыть хоть какое-то пропитание. Большой лесоповальный бизнес уже давно исчерпал здесь свои возможности. Земли достались мелким владельцам ранчо, подбирающим крохи по сравнению с тем, какое природное богатство отличало когда-то эту округу.