Англичане относились очень сердечно, но однажды директор турнира Франк Роден чуть не нарушил традиционного гостеприимства. Встретил он нас на набережной (школьный учитель Роден был здоровенный, черноволосый верзила, когда выходил на улицу, надевал лишь перчатки). «Ну сегодня вы получите ваши призы, — поглядывая с высоты, Роден похлопал меня по плечу. Но, заметив неблагоприятное впечатление, которое произвели его слова (неужели лишь за деньгами мы так далеко ехали?), добавил: — Хотите знать, что такое деньги?»
И Роден символически высморкался с помощью трех пальцев — добрые отношения были тут же восстановлены: он повел нас в бар под тем предлогом, что у меня был насморк. Роден лечился с помощью виски, даже когда был здоров; на мою же простуду виски не подействовало...
Далее направились мы в Швецию, где давали сеансы и сыграли в небольшом турнире (на сей раз я сделал ничью только с Флором). За первое место получил я дополнительный приз: транзисторный приемник-будильник. Ночью он неожиданно включился и разбудил меня. На следующий день выступали мы в Норчеппииге, там помещался завод «Филлипс», (где был сделан приемник).
Показывал его нам один шахматист. Он всех рабочих знал, со всеми здоровался, знал, кто какую зарплату получает, знал технологию производства. «Кто он? Главный инженер?» — спросил я президента местного шахматного клуба. «Что вы, — последовал ответ. — Это начальник отдела кадров». Да — подумалось мне...
Приемник был проверен, но, о ужас, он меня опять разбудил. Тогда я вынужден был разобраться в транзисторной технике: на два часа был включен будильник!
В Стокгольме я купил форсунку для дачи. Старый друг г-н Бистром, президент Стокгольмского шахматного объединения (Бистром был оптовым торговцем бакалейными товарами, снабжал он и советское посольство), повез меня в фирму «Атомик». Всего в справочнике было найдено несколько десятков фирм, торговавших форсунками, эта была выбрана, поскольку она хвасталась, что все детали шведского производства.
Хозяин маленькой фирмы инженер Хюне быстро договорился с Бистромом — 20 процентов скидки. «А надежно будет работать?» — спрашиваю. «Мы даем вам специально для Москвы (помочь на таком расстоянии не сможем) абсолютно надежную систему». Г-н Хюне не обманул — форсунка работает пятнадцатый сезон. Но, увы, шведского производства, видимо, была одна станина, все остальное — американское и английское. Да, спасибо Паулю за совет!
Новая Олимпиада — 1962 год. Золотые Пески (Болгария). Обсуждается состав команды (тогда я участвовал в работе шахматной федерации СССР), предлагают Михаила Таля не включать. Почему?!
«У Таля слабое здоровье...»
Повеяло 1952 годом! «Позвольте, — говорю. — Здесь заседает шахматная федерация или медицинская комиссия?»
После пререканий наконец вносится предложение: Таля включить, но потребовать от него справку о состоянии здоровья.
«Нет, простите. Решается вопрос не об одном Тале; утверждаем весь состав команды, и у всех участников должны быть медицинские заключения». Таль, конечно, поехал в Болгарию.
Хорошо было играть в гостеприимной Болгарии, неопасно! Море чудесное, купанье соблазнительное. Однажды не удержался и купался досыта. Первую половину партии с Ульманом играл артистически, с подъемом... Но во второй половине ничего не понимал, и Ульман взял меня голыми руками. Вот что значит режим!
Первый и последний раз встречался я за шахматной доской с Р. Фишером. Сыграл он черными защиту Грюнфельда (вариант Смыслова). Там давно у меня было заготовлено одно продолжение, которое ставило перед черными трудные задачи. Пришлось вспомнить все тактические тонкости — Фишер действовал по моему анализу, но вот неожиданность: семнадцатым ходом Фишер мнимой жертвой ферзя выиграл пешку — это я проглядел при анализе!
По существу, оценка позиции не менялась — белые и здесь могли сохранить перевес. Но просчет меня обескуражил, и я быстро получил проигранный конец без пешки. На 38-м ходу Фишер в спешке сделал шаблонный ход — это меня заставило насторожиться. Контроль прошел, но Фишер продолжал игру (у него был запас времени), всем своим видом показывая неудовольствие тем, что я не сдаю партии... Наконец американец записал свой 45-й ход в ладейном окончании, в котором уже после полуночи Геллер подсказал мне замечательную идею контригры. За ночь я ее неплохо отработал, приготовив на всякий случай хитрую ловушку: а вдруг заносчивый партнер не заметит этой тонкости?
Фишер ночью спал и при доигрывании в западню попался — у молодого человека в глазах появились слезинки. Подошел я к капитану Л. Абрамову и успокоил его — ничья. Фишер подбегает к судье Лилиан Боневой и протестует — Ботвиннику, де-мол, подсказывают... Когда партию кончили, Фишер все же пожал руку и белее полотна вышел из зала.
После нашей встречи с Фишером осенью 1962 года я опубликовал обстоятельный анализ этого ладейного эндшпиля, где доказывал, что даже если бы Фишер не попался в ловушку, партия все равно закончилась бы вничью.
В 1969 году в сборнике своих партий Фишер полностью перепечатал мои примечания к этой партии, но, продолжив мой анализ, доказал, в свою очередь, что он должен был бы добиться победы.
Зимой 1976 года М. Юдович (старший) прислал мне заметку американского гроссмейстера Л. Эванса об этом эндшпиле (он помогал Фишеру писать упомянутую книгу) с просьбой высказать мнение об анализе Фишера.
Посидел я часик, продолжил анализ Фишера и как будто нашел, что Фишер неправ — не было у него выигрыша. Дал я эту позицию для анализа слушателям детской шахматной школы: 13-летний Гарик Каспаров (из Баку) нашел еще один путь к ничьей!
Да, шахматный анализ — дело хитрое...
На сей раз в отборе победил Петросян — очередной матч весной 1963 года. Если ранее я сомневался, надо ли играть реванш, то сейчас уже подумывал об отказе от дальнейшей борьбы за первенство мира. Увлекала меня работа над шахматной программой для ЭВМ, но не знал, с какой стороны приступить к задаче. А раз пока не знал, то решил играть!
Матч играл я неудачно. Определенный отпечаток на мое состояние оказал инцидент в пятой партии. При начале доигрывания (партия была отложена в выигранной позиции для Петросяна) судья Голомбек (Англия) вскрыл конверт и, взглянув на бланк белых, сделал за Петросяна проигрывающий ход. Тот энергично протестует; тогда Голомбек пожал плечами и сделал ход, на котором настаивал мой противник.
После поражения я обратился к Голомбеку за разъяснениями (по кодексу, если судья сомневается в том, какой ход записан, за нечеткую запись хода засчитывается поражение). Голомбек ответил, что запись действительно была неясной, но он не согласен с таким толкованием кодекса. Я разъярился; этот юридический вопрос был решен, когда я был еще юношей. Обращаюсь к главному арбитру Штальбергу — тот поддержал позицию своего коллеги.
Тогда я потребовал фотокопию бланка. Копия была дана спустя неделю; всю неделю я нервничал и успел проиграть еще одну партию. Но неприятность состояла в том, что, хотя Петросян и записал ход неточно, никаких сомнений в определении записанного хода быть не могло, и при доигрывании Петросян протестовал с полным основанием.
Огорчили меня мои старые друзья — судьи матча; так я и не могу понять — чего ради они создали этот беспочвенный конфликт? Ценой больших усилий уравнял я счет в матче после четырнадцатой партии (2:2). Но все же не смог я приспособиться к непонятному стилю Петросяна, проиграл в дальнейшем еще три партии и со счетом 2:5 при 15 ничьих потерпел поражение в матче.
Петросян обладает своеобразным шахматным талантом; как и Таль, он не стремится играть «по позиции» в том смысле, как это понимали ранее. Но если Таль стремился получать динамичные позиции, то Петросян создавал позиции, где события развивались как бы с замедленной съемкой. Нападать на его фигуры трудно: атакующие фигуры продвигаются медленно, они вязнут в болоте, которое окружает лагерь фигур Петросяна. Если наконец удается создать опасную атаку, то либо уже мало времени, либо действует утомление. Необходимо отметить еще высокую технику Петросяна в реалит зации позиционного преимущества для того, чтобы понять силу нового чемпиона. Видимо, и не столь плоха уж была моя спортивная форма: три месяца спустя на Спартакиаде народов СССР я набрал 8 очков из 9 возможных! ,
