Вот это председатель! Он был справедлив...
Итак, матч-реванш начался. Я думал лишь о том, как поддерживать закрытый характер позиции и не отставать от партнера в спортивном практицизме. Сначала не всегда это удавалось, и, хотя матч протекал для меня благоприятно, особого перевеса не было: после восьмой партии счет был 3:2 при трех ничьих. Но тут Таль не выдержал напряжения борьбы, ему надо было не просто победить, а с блеском! Я выиграл три партии подряд, счет стал 6:2 — это уже был «звонок». После пятнадцатой партии я уже имел перевес в пять очков — столько же я мог иметь и в матч-реванше 1958 года, если бы не неудачное доигрывание злосчастной пятнадцатой партий на финише я почувствовал усталость, и мой партнер оживился — в последних шести партиях счет оказался равным. Таль нажимал (можно позавидовать его бойцовским качествам!), но после двадцатой партии он был сломлен.
Отложили мы партию в трудной для меня позиции — последовала бессонная ночь. При доигрывании выяснилось, что белые упустили в анализе выигрывающее продолжение, но и я был хорош — спутал подготовленные дома варианты и опять влетел в проигранное окончание.
Под конец доигрывания почувствовалось, что Таль играет неуверенно, но общее мнение — отложенная позиция безнадежна для черных. Вторая кряду бессонная ночь, и утром самая очевидная и главная угроза была обезврежена неожиданной патовой возможностью; и менее активная игра со стороны белых оставляла черным надежды на ничью.
Сижу и мыслю: как бы оповестить неприятельский лагерь, что у меня действительно безнадежно? Тогда они и работать будут мало, а может, и этот пат проглядят. Позвонить кому-нибудь по телефону? Нет, нельзя, это грубая работа. Надо ждать, когда звонок окольным путем придет с того берега...
Ага, звонит телефон — Яша Рохлин, он связан со всеми журналистами, отлично. «Что, Миша, работаешь?»
Тяжело вздыхаю: «Яша, ты сам должен все понимать...»
Опять звонит телефон — Сало Флор, еще лучше, он дружен с Кобленцом, секундантом Таля. Может, проверяют Рохлина? Помолчал я и убитым голосом произношу: «Ничего вам, Саломон, не скажу, я очень устал...» Тут надо было действовать осторожно — Флор опытен и хитер...
После двух дней игры и двух бессонных ночей был я вымотан вконец, но все же обычный термос с кофе решил на доигрывание не брать — это было самым веским доказательством того, что я сделаю лишь несколько ходов и сдам партию: а за эти ходы Таль и должен был проглядеть пат!
Впоследствии Таль отрицал, что заметил отсутствие термоса; может быть, может быть... Но общее настроение моей безнадежности он не мог не чувствовать!
Обычно я к таким трюкам не прибегаю. Но я хорошо помнил, что было в нашем первом матче, и считал, что долг платежом красен.
Надо ли добавлять, что Таль слишком поздно увидел патовую возможность и партия кончилась вничью? На следующий день кончился и матч-реванш.
Выиграл я с перевесом в пять очков в двадцати одной партии — никто меня не объявил гением (и слава богу!). Любопытно, что когда одиннадцать лет спустя Фишер с меньшим счетом завоевал первенство мира, то гением был объявлен. Есть тут над чем призадуматься! Полагаю, что представляй Фишер не США, а, скажем, Данию или Польшу, то не ходить ему в гениях...
Но все же успех пожилого шахматиста поразил многих. Райисполком дал мне место для «Победы» в хорошем гараже — друзья поздравляли меня и шутили, что этого трудней добиться, чем выиграть матч на первенство мира. В конце августа я был награжден орденом Трудового Красного Знамени — к 50-летию со дня рождения.
Председатель Президиума Верховного Совета СССР Л. И. Брежнев в начале сентября вручал ордена. Всего награжденных было шестеро — пять юбиляров и один молоденький лейтенант. Когда кончилась официальная часть, Леонид Ильич сказал мне: «Болел я за вас, а сын — за Таля...» Традиционный фотограф, были поставлены три стула, посредине сел Председатель (справа от него — художник Герасимов), слева от Леонида Ильича место свободно...
Я был в нерешительности: с одной стороны, сесть рядом с Председателем великая честь, а с другой? Был здесь и Игорь Владимирович Ильинский, кумир моей юности. Во время войны встречались мы с ним в Соликамске (я проверял высоковольтную изоляцию, а Ильинский выступал с концертами) и тепло беседовали...
«Игорь Владимирович, — сказал я, — вы на десять лет старше. Может, желаете сесть?»
Выборгское коммерческое училище во мне взыграло, и я решил продемонстрировать свою интеллигентность в уверенности, что Ильинский в долгу не останется... Но Ильинский, не раздумывая, незамедлительно сел!
Теперь можно было бы отдохнуть от шахмат... Но годом раньше был у меня в гостях на даче Керес. Посмотрел он, как мы мучаемся с углем, и пожал плечами: «Пора перейти на нефтяной автомат. Я в Таллине давно так отапливаю свой дом. Будет у вас спокойная жизнь, а результаты творческого труда — выше!»
После матч-реванша в ФРГ было назначено командное первенство Европы. Утомленный, я все же поехал играть в Оберхаузен — покупать нефтяную форсунку для котла.
В последнем туре первого круга я проиграл Унцикеру (ФРГ), а во втором круге отыгрался. Еще накануне Керес вел переговоры о скидке с одной фирмой (денег у меня мало было), но последний тур, видимо, все испортил...
Во время соревнования с удивлением замечаю, что все гроссмейстеры вдруг от меня отвернулись, как в 1952 году. Не могу понять, что случилось?
Как всегда, пошел на вокзал, купил советские газеты. Ага, вот в чем дело — в «Известиях» опубликована статья «Анализ или импровизация?», где я рассказал историю доигрывания двадцатой партии матч-реванша, то есть о том, как доигрывание опровергло прогнозы всех журналистов (корреспондентами-то во время реванша были те же гроссмейстеры, что играли в команде!). Ну, ничего, успокоятся се временем...
После первенства Европы советские гроссмейстеры гастролировали по ФРГ. Выступал я в шахтерском городке Гертене — чистенький, весь в зелени. Новая ратуша, на первом этаже библиотека, есть и русские книги, даже современные политические...
В Кёльн поехали вместе с Геллером — выступать в шахматном клубе страховой компании «Нордштерн». Всего служащих около тысячи, каждый, десятый — шахматист. У подъезда нас встречает господин в черном костюме. «Ефим Петрович, это не директор ли?» — «Что вы, — хмыкнул Геллер, — будет он нас встречать».
Поднялись наверх, тут учтиво приветствует господин во фраке. «Директор», — шепчет мне Геллер. Я отрицательно мотаю головой.
Скоро начался обед. Я оказался прав: внизу встречал директор, а наверху — официант!
За столом я еще кое-как обходился со своим немецким, но, когда перешли в соседний зал, где была съемка для телевидения, а затем и интервью для местной газеты (ловкий директор решил использовать наше выступление для рекламы страховой компании), я взвыл — редактор газеты г-н Завадский (он категорически отрицал свое родство с Ю. А. Завадским) стал задавать мне вопросы на философские темы (мой немецкий оказался слишком слаб). Тогда был вызван сотрудник компании, владевший русским языком (г-н Орлов во время войны оказался в Германии; он сначала держался напряженно, но затем «раскрылся» и даже дал понять, что грустит по Отчизне). Завадского интересовало все: например, какова судьба трех авторов труда об умственных способностях участников международного турнира 1925 года (эта книжка выходила и на немецком языке)? Ободном из них я мог дать информацию — П. А. Рудик заведовал кафедрой психологии Института физкультуры и жил на Николиной горе... На следующий день местная газета опубликовала большую статью своего редактора.
Рано утром страховая компания доставила нас с Геллером в аэропорт Дюссельдорфа, и всей командой — в Москву.
В конце декабря 1961 года поехали мы с Флором на рождественский турнир в Гастингс, не был я там 27 лет! На сей раз я себя реабилитировал, сделал лишь ничью с Флором, да ничью (за сто ходов!) с Глигоричем. Хорошо жилось нам у самого моря, много гуляли под крики чаек; когда ветер был с юга — вкусно пахло океаном.
