А сегодня ко мне пришел сам Владимир. Он попросил прямо, словно решившись на отчаянный поступок:

— Унтер-офицер, пусти меня домой! — В его голосе звучала надежда.

— А паспорт у тебя есть?

— Подумаешь, паспорт, — произнес он пренебрежительно и бросил выразительный взгляд на свои ноги, будто желая сказать: чтобы добраться до дому, нужны не документы, а крепкие ноги.

Руки у него синие, словно он только что собирал чернику. На самом же деле Владимир нашел в подвале огромную бутыль с чернилами и перекрасил свои старые солдатские брюки в синий цвет.

Владимир работает сопровождающим на санитарной автомашине. Шофер машины больше других заинтересован в таком помощнике: пленный избавляет шофера от всякой черной работы. Если Владимир не явится, шофер немедленно доложит об этом по команде. Да и охранник заметит его исчезновение. Кроме того, дежурный унтер-офицер каждый вечер устраивает перекличку пленных и сразу же заметит его исчезновение. Дело это не простое, отпустить Владимира я не могу.

Ко мне пришел студент Сергей, староста пленных. Он спросил меня по-немецки:

— Геноссе унтер-офицер, ты Ленина любишь?

— Да, — ответил я ему. — Но в чем дело?

— Ты действительно любишь Ленина?

— Да.

— Так докажи это.

Я растерянно молчал, не понимая, чего он от меня добивается. Но Сергей, очевидно, заранее все обдумал и настойчиво продолжал:

— Ты должен придумать, как Владимиру уйти отсюда. Ему надо попасть домой. Он оттуда не вернется. Ему надо уйти. Сделай так, чтобы его не искали.

До этого я с Сергеем почти не разговаривал. Но он и его товарищи, очевидно, раскусили нас троих: и с Вайсом и с Рейнике они говорят так же прямо и настойчиво, как со мной. Они понимают, что раз мы кормим их, вопреки запрету командования, значит, мы «любим Ленина». Ну что ж, он прав.

Я обещал все обдумать.

Всю ночь я думал о Владимире. Действительно, это ужасно: жить за колючей проволокой рядом с домом. Там родители, братья, сестры. Они ничего не знают о его судьбе, думают, что он где-то воюет или убит. А он жив, рядом, но в неволе. Мне мерещилось, что Владимир уже стучится в окно своего дома… Но тут полицаи, он бежит… За ним погоня… Для матери и радость и горе — все вместе…

Как же помочь ему?

Отпустить его, конечно, не отпустят. Не поверят, что он вернется, да он и не собирается возвращаться. Если он просто исчезнет ночью, поднимется такой переполох, что пострадают все: и пленные, и наше начальство. Пленных тут же заберут в лагерь и, возможно, для острастки расстреляют. Доктору Сименсу, как командиру взвода и начальнику эвакогоспиталя, будет такой нагоняй, что он после этого резко изменит режим во взводе. Кто-нибудь угодит под трибунал. А между тем и Рейнике твердит, что Владимира надо отправить домой.

Рейнике сказал, что через Владимира мы сможем связаться с партизанами. Это не такой парень, который просто хочет убежать домой, под крыло матери. Он настоящий комсомолец. Ему надо, помимо всего прочего, дать еще и оружие в руки. Густав сказал, что у него в запасе два лишних пистолета и восемьдесят патронов. С тех пор как мы расстались с товарищами из фотоателье, нам некому передавать оружие. А привычка уже есть — на всякий случай подбираем все, что попадается.

— Ты прав, Густав, — сказал я Рейнике. — Но отпустить его не так-то просто. Подожди немного. Я хочу все это проделать более или менее шито-крыто.

И вот мы придумали, как лучше отправить Владимира домой и дать ему возможность примкнуть к партизанам. Правда, это было очень рискованно.

Владимир должен пожаловаться на боли в спине и еле передвигать ноги. Он уже успешно это проделывает, ходит, словно проглотив аршин. Особенно плох он вечером. Такой помощник шоферу ни к чему. Он не в силах носить мешки с картофелем или сгружать уголь.

А в последние дни он просто не поднимается с койки. Врач осмотрел его, но ничего не нашел. Шофер Андрицкий пришел ко мне и заявил, что, если этот русский не выздоровеет, ему придется дать другого помощника.

— А жаль, — добавил Андрицкий, — работал он как вол. Ну, ничего не попишешь. Давайте замену. Сдайте его в лагерь и возьмите другого — покрепче.

Сегодня, когда пришел доктор Сименс, я после обычного рапорта доложил ему:

— Надо уладить дело с пленным, сопровождавшим машину Андрицкого. Он никуда не годится. Его нужно заменить.

— Кем?

— Кем-нибудь из лагеря. Этого пленного сдадим туда и взамен получим здорового. Фельдфебель Бауманн придерживается того же мнения.

— Дело ваше. Тащите своего хромого в лагерь. Но оттуда приведите такого, чтобы не дышал на ладан.

— Слушаюсь, господин доктор.

В коридоре конца нашего разговора нетерпеливо ждал Рейнике.

— Выгорело? — бросился он ко мне навстречу.

— Да. Все в порядке.

Я пошел в соседний флигель, где разместились прибывшие на Восточный фронт испанцы «Голубой дивизии», и обратился к дежурному унтер-офицеру, с которым был хорошо знаком:

— Камрад, разрешите воспользоваться машинкой, надо написать отношение.

— Хайль Гитлер, камрад капрал! — гаркнул испанец и похлопал меня по плечу. — Ах, прима, камрад, прима, прима! Прошу вас, берите машинку.

Я отпечатал то, что требовалось, и вернулся к себе.

В канцелярии я пришлепнул на эту бумажку штамп, вместо подписи поставил закорючку и сунул справку в карман.

Когда все машины ушли в рейс, я вызвал Владимира. Мы специально решили пойти в лагерь после того, как уйдут все машины. А то кому-нибудь взбрело бы еще в голову предложить подвезти нас.

Я сам повел Владимира в лагерь. Он отлично играл свою роль: шел согнувшись, словно маленький мешок, висевший у него за плечами, с куском хлеба, брюками и пистолетом был страшно тяжел; он то и дело печально оглядывался, чтобы каждый почувствовал, как грустно ему уходить из госпиталя. Оба мы шли медленно. Я делал шаг — Владимир два. Кругом сидели выздоравливающие раненые. Рядом с полевой кухней легкораненые чистили картошку. Кто-то из пленных нес туда воду. Я прикрикнул на Владимира как можно строже:

— Давай, давай! А то и до вечера не доковыляем. Мы спустились с горы, пересекли главную улицу, вышли к разрушенному зданию вокзала. Народу тут было мало, а солдат и вовсе не встретишь. Нас видели только железнодорожники.

На станции чудом сохранилась уборная. Только что из нее вышел стрелок тыловой охраны. Увидев хромого пленного, он фамильярно посоветовал мне:

— Да стукни ты этого урода как следует. Сразу от него избавишься.

— Молчать, образина! — гаркнул я что есть мочи; стрелок вытаращил глаза, увидел, что перед ним унтер-офицер, вытянулся, отдал честь и поспешил удалиться.

В уборной Владимир переоделся, бросил старье в выгребную яму и напялил на себя свои чернильные брюки. Я, сильно волнуясь, ждал, когда он закончит переодевание и благополучно уйдет. На прощание он протянул мне руку и исчез, а я остался на некоторое время в вонючем клозете, чтобы не выходить сразу следом за ним.

Когда я вышел оттуда, Владимир уже почти скрылся из виду. Кругом ни души. Кажется, все сошло благополучно. Владимир, прихрамывая, проходил вдалеке мимо груды разбитых орудий и танков. Хорошо, что он продолжает хромать, иначе найдется какой-нибудь умник, заберет его и потащит на работу. Такое случается нередко, каждый солдат озабочен тем, чтобы свалить свою работу на кого-нибудь из местных жителей. Словом, Владимир вел себя правильно — ночью он найдет пристанище, а дня через два, глядишь, будет дома.

Теперь надо позаботиться о дальнейшем. Я поправил кобуру и не спеша зашагал. Пожалуй, спешить не стоит. В лагере военнопленных я рассчитывал все уладить быстро, но если я слишком рано вернусь в госпиталь, это может вызвать подозрение.

Я не спеша пересек рыночную площадь и зашел в маленькое кафе напротив комендатуры.