Мне многое пришлось испытать при фашизме. Тюрьма, одиночная камера, каторга. Меня били, я испытал на себе бесчеловечные методы допросов в гестапо. Но сейчас я увидел планомерную, продуманную систему постепенного массового уничтожения. Людей не подвергали зверским пыткам, нет, их задумали уморить режимом.

Быть в плену — значит бороться с холодом, с жарой, бороться за крохотное местечко, чтобы прилечь, за сухое место в дождь, за каплю воды, за кусок хлеба.

Раз в сутки пленным выдают на семь человек по буханке хлеба и по две консервные банки с водой. Именных списков не существует, да, пожалуй, и невозможно вызывать всех по одному — в лагере их двадцать шесть тысяч. Вот кто-то и придумал такую систему раздачи пищи.

Семь человек выстраиваются в ряд, берут друг друга под руку и, скрестив на груди руки, образуют неразрывную цепь. На флангах этой цепи две свободные руки держат по консервной банке. Такая цепь втискивается в проход между двумя барьерами, затем боком — во второй канал. Семерка делает три шага вперед, словно танцуя полонез, и протискивается сквозь следующую преграду. Наконец добирается до места, где на куче хлебных буханок стоит шпис. Справа и слева от него двое солдат держат по канистре и по жестяной кружке на длинной палке.

Перед шписом и солдатами цепь выравнивается, пленный, стоящий в середине цепи, подходит к шпису, раздающему хлеб, крайние к солдатам, раздающим воду. Шпис сует среднему буханку в руки, скрещенные на груди, а на флангах солдаты наливают в консервные банки воду. После этого цепь продвигается дальше, словно заведенный механизм, уступая место следующей семерке. Получают еду, собственно, только трое, остальные четверо являются как бы свидетелями.

Семерки уходят от раздатчиков к своим землянкам, где они делят пищу. Часовой того или иного сектора опускает шлагбаум и стреляет в воздух, извещая шписа, что его участок накормлен.

В плену жизнь и смерть — близкие соседи. Фронт далек, но мертвецов хватает и здесь. Людей тут погибает больше, чем на фронте. Из трупов можно сложить целые горы.

Пленных для госпиталя подыскивали по всему лагерю. Я расписался за шестерых и подтвердил, что знаком с инструкцией «Об обращении с военнопленными».

Эти шестеро обрадовались, что их забирают в госпиталь. Может быть, там иногда им перепадет миска супу, кружка кофе или чаю, а то и кусок хлеба.

Сегодня один молодой солдат потихоньку сказал мне, что русские пленные, оказывается, вполне нормальные люди. Это открытие принадлежит не ему одному. Наши солдаты диву даются, что русские не людоеды, как об этом постоянно твердит Геббельс.

Некоторые из русских даже говорят по-немецки. Правда, один молодой фашист сделал из этого вывод, что Советский Союз готовился к войне против Германии и поэтому обучал своих солдат языку противника. Но Сергей, пленный, который говорит по-немецки (он студент), ответил:

— Для войны не надо знать иностранных языков. Оружие говорит без слов. Язык нужен для мира. Люди должны понимать друг друга. Язык — это человечнейший элемент. А война — бесчеловечный.

— Черт побери! — воскликнул кто-то из раненых, услышав эти слова. — Парень с головой.

Сергей действительно культурный парень. Его назначили старостой среди пленных. Товарищи уважают его. До войны Сергей учился в техникуме, его отец — колхозник.

Среди пленных есть студент медицинского института. Его направили в перевязочную помогать санитарам. Он прислушивается к разговорам раненых — сам же молчит.

Трудная проблема — питание пленных. Руди Бродд делает все, что может, но жиры и мясо рассчитаны точно по порциям. Надо найти способ получать паек и для пленных. Но как?

В госпитале продовольствие выписывается на всех раненых, независимо от температуры. Раненые с высокой температурой отказываются от еды. В этом случае их порции можно отдавать пленным. Я, как казначей, должен рассчитывать и выписывать необходимое количество продовольствия. Комбинировать трудно, но иногда все же удается. Хорошо, если в госпиталь попадает раненый, которого нужно отправлять дальше. Это лишний паек. Правда, ненадолго, да и вообще это случается редко, словом — капля в море. Надо придумывать что-то другое.

Ротный казначей фельдфебель Бартль — человек дотошный. Объегорить его очень трудно. У него и крошка не пропадет. Трудно, иногда просто немыслимо ежедневно отчитываться в двадцати пайках, истраченных на людей, которых нет в списке, а просто так их в список не занесешь. Но людей надо кормить!

Я знаю о Бартле многое. Человек он немолодой, сдержанный, был дважды ранен еще в первую мировую войну и на фельдфебельской должности не зажрался. Я помню, как в Люблине он отказался обучаться снайперской стрельбе. Это была довольно любопытная история. Когда ему предложили пойти на стрельбище, он заявил:

— На левой руке повязка красного креста, а в правой снайперская винтовка? Как-то не вяжется одно с другим.

В тот же вечер унтер-офицер Штельмахер, нацист, изрядно выпив, стал размахивать перед носом Бартля пистолетом. Началась потасовка — одни заступались за Бартля, другие были на стороне наци. На следующий день солдаты шепотом говорили о Бартле со страхом и уважением. Каким-то образом все обошлось, и нацисты оставили Бартля в покое.

Я давно собирался при случае поговорить с ним. И вот, когда Бартль приехал из роты в мою канцелярию, чтобы принять у меня месячный отчет, я осторожно начал:

— Не хочешь ли рюмочку шнапса, Юпп. Чтобы глотка не пересохла. А то мне все время мерещится голодная смерть.

— Разве ты голодаешь? — спросил Бартль.

— Нет, но… Помнишь, как ты сказал в Люблине? «На левой руке повязка красного креста, а в правой…» У меня в правом кармане приказ морить голодом пленных.

Я рассказал ему о разговоре в лагере с лейтенантом и о приказе кормить пленных только отбросами.

Бартль некоторое время сидел молча, хмуро уставясь в стол.

— Сколько у вас их? — выдавил наконец он из себя.

— Двадцать.

— Двадцать пайков ежедневно, о, боже мой, — простонал он.

Бартль сказал, что в трехстах километрах от фронта сидит его начальство — казначей Нугль. Такая сволочь — до всего докопается. Там, в тылу, у него есть условия, чтобы все до корки проверить. Он убежденный нацист и причисляет себя к цвету партии, который должен держаться подальше от фронта, чтобы сохранить себя для будущих великих дел.

В общем, мы с Бартлем обо всем договорились. Разработали план, как, не нарушая установленных порядков, обеспечить пленных пайками. Собственно говоря, все это не так сложно, если в последующей инстанции к тебе не станут придираться. Нугль во взвод внезапно не нагрянет. Да и не внезапно он вряд ли полезет в район, так близко расположенный от линии огня. Обычно проверяет один Бартль. Значит, договорились: в дальнейшем он не будет слишком придирчив.

Теперь я могу действовать свободнее. Двое, к примеру, выздоровели и уже отправлены на фронт с харчем на один день. Я записываю им сухой паек на два дня. Амбулаторных больных с занозой, фурункулезом или с плохим анализом мочи я могу иногда записать как настоящих больных, в главную книгу, а уже оттуда имею право перенести их в списки на довольствие. В свою часть они возвращаются вечером. Но я вычеркиваю их лишь на следующий день с пометкой о выдаче вперед сухого пайка. Так дело налаживается, раздатчикам на кухне можно дать команду кормить пленных нормально. Повара — ребята неплохие. Им важно, чтобы все сошлось в отчетности и чтобы на всех хватило. Пленные все понимают, и я чувствую, что они благодарны нам.

Вчера ко мне зашел Отто Вайс:

— Подумай, Карл. Оказывается, пленный по имени Владимир, родом из этих мест. Его дом всего лишь в шестидесяти километрах отсюда. Будь я так близко от дома — сбежал бы.