Of confident undoubting truth;

Again his soul he interchanged

With friends whose hearts were long estranged.

They come, in dim procession led,

The cold, the faithless, and the dead;

As warm each hand, each brow as gay,

As if they parted yesterday.

And doubt distracts him at the view —

О were his senses false or true?

Dream'd he of death, or broken vow,

Or is it all a vision now?^[556]

Первая песнь этой поэмы превосходна: особенно оленья охота так жива, так хороша, что, кажется, действительно все сам слышишь и видишь.

12 сентября

Второе утро бьюсь над сценою, славнейшею во всем «Ричарде III»: «Let me sit heavy on thy soul tomorrow»,^[557] и никак не могу с нею сладить; она именно трудна по величественной простоте своей. Сперва пытался я перевесть ее пятистопными стихами, как в подлиннике, — но русский пятистопный стих слишком короток; потом попались мне дактили — но я их бросил потому, что ими совершенно изменяется колорит подлинника; наконец, остановился на шестистопных ямбах, разумеется, без рифм.

Передо мною портрет Попе:^[558] как он похож на моего приятеля и родственника Катенина!

13 сентября

Я сегодня от доброго сердца хохотал, читая отрывок «Записок» принца де Линь:^[559] в его изображении Вольтера так и видишь перед собою Фернейского — мудреца, не мудреца — не знаю, как назвать, — но человека истинно гениального! Особенно разительно место, где Вольтер дает своему гостю характеристику гг. энциклопедистов: я уверен, что он точно так об них думал и — кроме Montesquieu — они, право, и не заслуживают лучшего мнения.

14 сентября

Получил письмо от сестрицы Юстины Карловны и от старшей ее дочери; также деньги. «Ричард» мой приходит к концу.

15 сентября

Пишу письма. Племяннице посылаю я целую диссертацию о Карамзине. В «Вестнике» (т. 47) интересная статья «Черты из жизни Суворова»,^[560] автор француз, некто Гильоман-Дюбокаж, бывший в нашей службе.

16 сентября

Писал письма. Перевод мой все еще не кончен, но завтра или в понедельник полагаю наверно кончить его.

17 сентября

День Веры, Надежды и Любви.

Я сегодня был в бане и напоследок кончил свой перевод «Ричарда III-го».

В 45 томе «Вестника» лирическая поэма Мерзлякова «Амур в первые минуты разлуки с Душенькою»;^[561] это хаос, но хаос, в котором есть блестки истинного дарования, — вот, напр., стих, который истинно прекрасен:

Судьба нам изрекла —

Чтоб я тебе был я, чтоб ты была мне ты.

В 46-м томе «Ода на поединки» ^[562] стоила бы того, чтоб быть известнее. В 47-м — замечания Луиджи Лануссио ^[563] об уменьшении моря важны. Он это уменьшение приписывает телам небесным и поглощению воды животными и растениями, которых прежде было меньше, и полагает, что наконец море исчезнет и тогда настанет новый порядок для земной природы.

18 сентября

Прочел я 2-ю песнь «Девы озера» («The Lady of the Lake»); в ней много прекрасного, особенно начало, — однако же она мне кажется слабее первой.

19 сентября

В 52 томе «Вестника» чрезвычайно занимательная статья «О детстве императора Павла Первого»;^[564] она извлечена из «Записок» Семена Андреевича Порошина; жаль, что эти «Записки» не вполне напечатаны. Как бы я обрадовал матушку, если бы мог ей прочесть эту статью! она всех людей, о которых тут говорится, лично знала; сверх того, память покойного императора ей драгоценна. В этом же томе известие о книге «Подражание древним» Ник. Эмина,^[565] книге, напечатанной в 1795 году и стоящей того, чтобы ее прочесть.

20 сентября

Начал переписывать набело перевод свой. Скучная работа! А сидячка для меня куда не годится!

21 сентября

Переписываю. Теперь мои умственные способности пользуются совершенным отдыхом: не только не сочиняю, но даже и не перевожу. Освежатся ли тем мои силы душевные? Получит ли воображение хоть малую часть прежнего огня?

22 сентября

Нет худа без добра: без критики (которую не знаю, как назвать) на «Послание» Шихматова к брату,^[566] напечатанной в 53-й части «Вестника», мне, может быть, не скоро бы удалось восхищаться прекрасным описанием коней, находящимся в сем послании и не уступающим ни одному из известных, хваленных, Вот оно:

Но кто там мчится в колеснице

На резвой двоице коней

И вся их мощь в его деснице?

Из конских дышущих ноздрей

Клубится дым и пышет пламень

И пена на устах кипит;

Из-под железных их копыт

Летит земля и хрупкий камень

И пыль виется до небес;

Играют гривы их густые,

Мелькают сбруи золотые,

Лучи катящихся колес.

Что сказать об Аристархе, называющем стихи подчеркнутый и следующий:

Се солнце разлилось по миру —

«стихами очевидно сомнительной доброты»? Но что тут и говорить! Может ли истинно высокое и прекрасное быть понимаемо ложным остроумием и криводушным пристрастием, которые хуже и глупее всякой глупости?

23 сентября

В 53-й части «Вестника» повесть «Романический любовник, или Веселость и старость»;^[567] ее, кажется мне, очень удобно облечь в драматическую форму. Дело-то вот в чем: внук, сговоренный с питомицей бабушки, влюбляется в портрет бабушки; его несколько времени дурачат, а потом примиряют с невестою. Мысль, чтоб переделать эту сказочку на комедию, пришла мне ночью.

Гейнрих, летописец латышский; его выхваляет «Вестник» за простоту и сравнивает с Нестором.

24 сентября

Итак, опять прошла неделя, и неделя весьма примечательная по тому, что происходило в моем внутреннем человеке. Что это? Не пишу; но ввек не забуду этой недели; и без письма не забуду мыслей и ощущений, толпившихся во мне в продолжение сих последних дней; вот почему об них в дневнике ни слова. Эта отметка только для того, чтоб не забыть чисел.