20 августа

Получил письмо от сестрицы Улиньки.

Поутру и вечером занимался (своим переводом), после обеда читал. Погода самая осенняя.

21 августа

Сегодня я опять мучился хандрой.

Прочел 6-ю песнь of «The Lord of the Isles» и перелистывал «Замечания» к «The Vision of Don Roderick»;^[520] также прочел первую (древнюю) балладу «Thomas the Rhymer»;^[521] в ней много оригинального.

22 августа

В 34-м томе «Вестника» любопытная выписка из письма Петрарки,^[522] содержащая баснословную причину основания города Ахена: Карл Великий был влюблен — девушка умерла; несмотря на то, Карл не покидал и трупа; какой-то прелат по откровению нашел и взял волшебный перстень, который у мертвой был под языком; ее Карл разлюбил, зато привязался к прелату; совестливый монах, не желая быть обязан благосклонностию монарха силе ада, бросил перстень в болото — и Карл, пристрастившись к болоту, построил тут город. Прекрасная статья Энгеля «Дом сумасшедших».^[523]

23 августа

Мысль, может быть, не новая, но очень истинная, особенно относительно ко мне: «Разум подает нам помощь в великих бедствиях: он возбуждает в нас силы для сопротивления несчастию. Тот же разум не может устоять против ничтожных беспокойств, которые, так сказать, грызут, мало-помалу разрушают наше спокойствие, наше счастие, наши надежды. Таким образом капли, беспрестанно падая на камень, выдалбливают оный; напротив того, стремительный поток разливается, покрывает камень, но не вредит ему».^[524] С<мотри> «Вес<тник> Ев<ропы>», т. 32, стр. 202.

В книжках «Вестника» на 1807 год попадаются басни Жуковского, мне вовсе не известные, также и эпиграммы; ^[525] некоторые из них очень недурны: жаль, что Жуковский исключил их из собрания своих стихотворений, — они по крайней мере разнообразили бы издание, которое теперь состоит из пьес большею частик» на один и тот же тон — уныло-таинственный. Достойно примечания, что единственная басня не выброшенная — «Сон Могольца» — именно никуда не годится.

24 августа

У сербов есть трагедия, написанная в 1733 году, а изданная в Офене в 1798. Вот ее заглавие: «Трагедия, сиречь печальная повесть о смерти последнего царя Сербского Уроша Пятого и о падении Сербского царства». Продолжается она 150 лет, состоит из пролога, девяти действий и эпилога. Автор некто Мануил Козачинский;^[526] издатель архимандрит Раич, сочинитель «Славено-сербской истории». Действующие лица, кроме исторических: Сербия, Благочестие, Минерва, История, Ангел, Вражда и другие. Из известия, помещенного в «Вестнике» (том 33, стр. 196) о сем драматическом творении, можно заключить, что оно несколько сходствует с историческими библейского содержания мистериями средних веков.

Первый король сербский, получивший венец королевский от Исакия Ангела Комнина (1190 года), — Стефан Неман, а Стефан Душат — первый царь; о сем последнем говорит автор: «Титул краля премени, император стался, повелитель многих стран и царем назвался».^[527] Сын сего Душата — Урош, которого лишил престола князь Вукашин, Ричард III своего времени и народа.^[528]

25 августа

Первую русскую (не церковного языка) грамматику написал иностранец (но какой? не сказано) Генрих Вильгельм Лудольф,^[529] напечатавший ее на латинском языке в Оксфорде (том «Вес<тника>» 34, стр. 291). Из «Извлечения из «Путешествия Оливье»» в Персию я узнал,^[530] что несчастный Тахмас-Ша, сын Гуссейна, сверженного афганцем Магмудом, вовсе не такой ничтожный и слабодушный государь, каким я себе его представлял: с тремястами отважных воинов он пробился сквозь полки мятежников, чтоб собрать помощь своему отцу, и вообще, кажется, имел характер довольно твердый и решительный. Эшереф сверг Магмуда; а сам наконец был свержен Надиром (Тахмас-Кули-ханом). Из являвшихся в Персии временных властителей до Фет-Али-Ша заслуживают внимания Херим (не Керим ли?), Мурад и кровожадный евнух Али-Мегемет.

26 августа

Сегодня я перечел дневник с 25 июля по нынешний день. Переводом не занимался; зато кончил стихи, которые здесь следуют. Приближение именин покойного государя, воспитателя и благодетеля моего, которого память всегда была и будет мне драгоценною, заставило меня пожелать написать нечто, что бы выразило образ, под каким Александр представляется мне в истории рода человеческого и народа русского. Я полагал кончить 30 числа и, намереваясь писать в этот день к сестре, кстати хотел приложить стихи к письму, чтоб обрадовать ее хоть небольшим доказательством, что пророчеством о скором пробуждении моего воображения она действительно его несколько пробудила. Противу чаяния стихи поспели прежде. Вот они:

ДЕНЬ СВЯТОГО АЛЕКСАНДРА НЕВСКОГО^[531] С туманной высоты из отдаленных стран

Несутся волны шумного потока

В бездонный, темный океан —

И вдруг исчезнули для ока,

Для слуха глас сынов горы затих;

Равнина моря поглотила их

И погребла протяжными громами

Глаголы рек, гремевших меж скалами.

Святые дети вечных льдов,

Питомцы мощные доилиц облаков

Уже не воспарят к воздушной колыбели!

До влажного кладбища долетели

И схоронились [в нем] тут навек.

Не им ли суетный подобен человек?

Как эти бурные, дымящиеся воды,

Не так ли царства и народы

Лиются в океан времен

И в мире исчезает след племен?

И как сверкнут и вдруг померкнут блески

Над пенистой, кипящей глубиной,

Так точно явится и пропадет герой.

В утесах умирают трески,

Стенящий перекат слабеющих громов;

И в [безбрежности] отдалении веков

Теряются и умолкают плески

И гимны торжествующих певцов.

[Так] [кружащейся]

Как быстрые струи взволнованной пучины,

Так минул век Петра и век Екатерины,

[славные] [прошли]

Так минули их дивные дела,

И что же? слава их одна до нас дошла.

Увы! не день ли Александра ныне?

А он? там прах его, в той сумрачной твердыне,

В которой на брегу Невы