Начал перечитывать первые шесть книг «Илиады»: сегодня прочел 100 стихов — это не слишком много; по меньшей мере мне нужно будет шесть недель, чтобы дойти до 7 книги. В «Вестнике» прочел я еще повесть Жанлис «Роза, или Дворец и хижина»; ^[413] и она недурна; впрочем, принцесса, кормящая грудью умирающего крестьянского младенца, нечто такое, что поневоле шевельнет сердце, кем бы и как бы то ни было рассказано.

23 июня

Вот некоторые мысли Шатобриана, которые господин Карамзин (здесь невозможно обойтись без слова «господин») поднимает на смех: ^[414] «В мыслях, образах, цветах, звуках все изящное целомудренно». Критик подчеркивает звуках, цветах — разве (говоря уже совершенно прозаически) ему никогда не случалось слышать похабных звуков, не случалось видеть бесстыдных цветов? Как же назвать то, что противоположно им? Далее: «Вечная судьба бросает огромною рукою своею (jette de la vaste main^[415] у Карамзина: из обширной руки, и обширной подчеркнуто — кто тут виноват? разве vaste только и значит обширный?) и зерно, питающее насекомое, и солнце, которое освещает их». И это Николаю Михайловичу кажется смешным?

Шатобриан говорит о потопе истинно библейскими словами: «Земля зинула и поглотила воды»; виноват ли он, что г<осподин> К<арамзин> не умел или не хотел перевесть французского слова bailler^[416] высоким и совершенно то же значущим зинула, а поставил зевнула?

«Умел ли ты проникнуть в сокровище града и знаешь ли те бездны, в которых судьба почерпает смерть в страшный день мести своей?». Виноват ли Ш<атобриан>, что К<арамзин> не читал «Книги Иова», где почти слово от слова то же? Да и что тут смешного?

«Печаль есть утешение» (У Карамзина: горесть) — и К<арамзин> находит, что это несправедливо?

При чудесном изображении конца мира, где Шатобриан говорит словами Апокалипсиса: «Дети завопят во чреве (у К<арамзина> comme de raison:^[417] «в брюхе») матерей своих, и смерть помчится на бледном коне своем», критик восклицает: «Не умеем вообразить ничего нелепее такой нелепости», — признаюсь, я не ожидал таких суждений от Карамзина, воспитанного не французскими староверами, а, как известно, немцами, и знакомого не с одною французскою литературою века Людовика XIV. Эпитет pale?^[418] (фр. библейский) К<арамзин> перевел бледный, но я уверен, что в нашей Библии другое слово: я его отыщу.

24 июня

Иванов день. Сегодня я напоследок кончил первое действие «Ричарда III»; осталось только списать стихов с 50 с аспидной доски. Что-то нездоровится.

25 июня

День рождения государя: ему минуло 36 лет. Сегодня суббота; итак, кстати внесу в дневник перевод немецких стихов «Unwiderbringlich schnell entfliehn»,^[419] вечерней молитвы в субботу.^[420] Немецкий подлинник из лучших стихов в молитвеннике (Gesangbuch^[421]), их можно бы назвать немецким словом kernig^[422] (наше сочный почти то же выражает):

1 Летят — возврата нет часам,

Назначенным от бога нам!

За ночью день, за мраком свет —

И вот уже недели нет!

2 [О боже] О верный! благостный! хвала

За все любви твоей дела,

[За тьму и тьму] Хвала за тьму щедрот твоих!

[Нам каждый день являет их]

Когда ж и где не видим их?

3 [Когда свободны]

Свободны ли мы от вины —

Кем были мы укреплены?

[В добре ли видели успех]

[Тобой мы] Тобою победили грех!

Ты дал нам силу и успех.

4 [Но] И кто [же пред тобою] [смертный] ж пред богом чист и прав?

[Грешим, и часто,]

Увы, грешим, и не узнав.

Ходатай наш Христова кровь —

[Отец, прости! ты весь]

Помилуй, вечная любовь.

5 Несемся [мы стезею] по потоку дней

Все ближе к вечности твоей:

Тобой сочтен наш каждый час,

Последний [же] ты скрыл от нас.

[Но ты] последний скрыл от нас.

6 Даруй же силу, царь веков,

Да не страшит нас зев гробов,

И на суду нас оправдай,

Ни будь нам смерть дорогой в рай!

И смертью нас веди в свой рай.

7 [Когда окончим]

Тогда, окончив путь земной,

Твоей отеческой рукой

В твой горний дом на небо мы

Возьмемся из жилища тьмы.

8 Там сумрака, там ночи нет,

Там блещет неизменный свет:

О солнце правды! нам твой луч

Да светит средь житейских туч.

Все еще нездоровится: нет позыву на пищу и голова болит. Прочел я во второй части «Вестника» статейку в роде тех, которых ныне у нас столько пишут в подражание Жуй: «Моя исповедь»;^[423] должно признаться, что из числа нынешних едва ли найдется такая, чтобы могла сравниться с этою, писанною за тридцать лет.

26 июня

Перечел дневник с 23 мая по сегодняшнее число. Этот месяц прошел для меня, благодаря господа, довольно счастливо: досад у меня не было, а от брата я получил письмо, что должен считать великим благодеянием. Слава богу, скучаю менее прежнего и мало-помалу начинаю привыкать к своему положению.

В 1 части «Вестника» послание «К Эмилии» ^[424] очень не дурно: есть мысли истинные и даже не совсем старые; слог и отделка стихов и теперь бы почлись изрядными. Дело о супружеском счастии. Автор мимоходом говорит о том, что в свете почитают счастием, и продолжает:

Я спорить не хочу, но мне позволят быть

Довольным в хижине, любимым — и любить!

Так пастырь с берега взирает на волненье