Твоя же слава до конца веков

И от начала их не заходила!

14 января

Сегодня три месяца моей бытности здесь. Господи, боже мой! дай мне терпение и силу сносить судьбу свою без ропота!

15 января

Сегодня, кажется, могу сказать, что начал своего «Ивана, купеческого сына». Дай бог, чтоб не прерывалась эта работа! Когда я занят, тогда менее чувствую свое положение.

16 января

Был сегодня в бане. Замечу, как сильна привычка: я телосложения слабого и очень подвержен простуде, а между тем парюсь крепко и потом окачиваюсь холодною водою без малейшего для себя вреда; напротив, если после паренья не окачусь, то непременно получаю или насморк, или кашель.

Читаю, но не по порядку, — потому что введение мне слишком известно, а второй части у меня нет, — «The History of the Reign of the Emperor Charles V».^{[213] [214]}

18 января

Вчера я не отметил ничего в дневнике своем, потому что нечаянно загасил в 10-м часу свечку, а Кобылина^[215] мне не хотелось тревожить. Читаю «Военную историю походов россиян в XVIII столетии».^[216] Век живи, век учись: так-то я узнал из приложенных к сей «Истории» дипломатических актов, что во время Петра имена нарицательные, происходящие от глаголов действительных, требующих винительного падежа (напр., оставление), требовали винительного же падежа, а не родительного, с которыми ныне они употребляются (напр.: оставление город, взятие крепость, а не города, крепости). Это совершенно «соответствует тому, что и поныне существует в глаголах и отглагольных именах, управляющих другими падежами (управляю чем и управление чем, стремлюсь к чему и стремление к чему). В Петрово время слово путь было женского роду.

«Иван» мой что-то нейдет с места.

19 января

Хотя я все это время и мало способен к другим занятиям, однако же, благодаря бога, вижу, что число моих лирических духовных стихов мало-помалу умножается, — вот одиннадцатая пиэса,^[217] которая может пригодиться моему собранию:

[Увы мне! с чем сравню души моей страданья,

Где образы найду, где обрету вещанья,

Да изреку ее и мертвенность, и хлад?]

Где образы найду, где обрету вещанья

Да изреку смертельный, страшный хлад

Души, лишенной упованья,

Растерзанной, но чуждой покаянья?

[Так, на меня]

Ах, на нее дохнул губитель жизни — ад.

Движенья нет в ней, нет в ней силы.

[Подобна мертвецу]

Мертвец подобен ей, который в мрак могилы,

[Который в]

В слепое лоно тьмы бездонной положен

И небом и землей [и ближними] забвен.

Не черви ли снедают жертву тленья,

А труп оцепенелый разрушенья

Познать не может, язв не слышит он,

И в запертых устах умолк навеки стон.

[Так и меня глухие угрызенья

Снедают, но живой, но вопиющий глас

Не выскажет моей тяжелой муки.

Горе воздеть могу я руки,

И надо мной надежды свет погас]

[О боже, боже мой! не ты ли бог всесильный?

Не ты ль неисчерпаемо обильный

Источник милосердья и любви,

Не ты ли рек, творец: «Меня зови,

И я тебя услышу в день печали!».

Не так ли падшему уста твои вещали,

И ныне, мой создатель, я ли

Единый изо всех без воскресенья мертв?

Нет, ты не требуешь даров моих, ни жертв,

Нет, не куплю тебя ценою благовоний,

Но стану пред тобой в грехах моих,

И от очей всезрящих и благих

Своих не скрою беззаконий]

Животворящий дух! без крыл и без огня

Моих молитв несвязный, слабый лепет, —

Ты на меня нашли свой благодатный трепет,

Ты сокруши, ты умили меня...

Не сердце ль и мое тяжелый, хладный камень?

Ну, дух святый! Ты скорбь и пламень,

Ты жажду бога моего

И покаяние вдохни в него!

Тогда, подобно оной грешной

Прощенной господом жене,

У ног спасителя ты дашь рыдать и мне!

Меня покинет ли в печали безутешной

Он, верный пастырь мой, господь мой и мой бог?

Нет! не пущу его благословенных ног,

Их стану омывать слезами,

Их стану отирать главы моей власами,

Доколе, взяв меня за длань,

Не возвестит мне моего спасенья,

Не скажет мне: «Восстань!

Не я ли искупил твои все преступленья?».

Сегодня или завтра (но кажется, что сегодня) шесть лет, как я нахожусь в заключении: того же числа и в тот же день недели, как ныне, 1826-го я был арестован в Варшаве.

22 января

Стоит только раз опустить что-нибудь, и почти можно поручиться, что это опущение и чаще случится; доказательством может послужить мой дневник: сначала я пропустил день, а теперь и два дня.

Впрочем, сегодня я отмечу нечто отрадное и благое: слава богу, опять у меня пошли стихи на лад, а это для меня очень, очень важно, потому что, когда сочиняю, тогда меня не мучит хандра; первые сцены «Ивана, купеческого сына» написаны; дай бог, чтобы не было остановки. Это сочинение займет меня по крайней мере два месяца, месяц полагаю на переправку, на прозу и переписку набело; тогда три месяца с плеч долой — c'est autant de gagner sur 1'ennemi^[218] — а мой неприятель время, или, лучше сказать, те 9 лет с месяцами, которые, по всем вероятностям, проведу еще в одиночестве.

В Бутурлине прочел я описание Полтавской битвы: в самых тактических действиях оной много для воображения, много такого, чем бы поэт мог воспользоваться. У нас отличные два стихотворца, Шихматов и Пушкин, прославляли это сражение,^[219] но не изобразили, ибо то, что у них говорится о Полтавском сражении, можно приноровить и к Лейпцигскому, и к Бородинскому, и к сражению под Остерленкою,^[220] стоит только переменить имена собственные. Полагаю, что Ломоносов, если бы довел свою «Петриаду» ^[221] до сей катастрофы, не впал бы в этот недостаток не потому, чтобы был большим поэтом, чем Шихматов или Пушкин, но потому, что даже в одах его заметно большее знание тактики, чем в их эпопеях; такое знание или выказывание такого знания, быть может, в лирической поэзии не совсем у места, но в эпической было бы очень кстати.