Свались на прах за ним

И голова со плеч!

Следует еще прекрасное место:

И три раза, вспыхнув желанием славы,

С земли он, опершись на руки кровавы, вставал.

Оно сильно, живописно, ужасно! Самый размер заслуживает внимания по удивительному искусству, с которым он приноровлен к мыслям. И непосредственно после таких стихов мы читаем:

И трижды, истекши рудою обильной,

(истекши рудою!)

Тяжелые латы подвигнуть бессильный,

Упал.

Читаем:

Или звери

Плотоядны

Кровь, полижут

Честных ран?

Какое положительное безвкусие! Далее мы видим, что князь Даниил прикрикнул на детей.

Мы бы могли выписать еще много мест, которые доказывают наше мнение, что г. Катенин к своему истинному дарованию не присоединяет вкуса. Но мы лучше приведем отрывок, в котором поэт, живописав дикими красками Данта, исполнил нас ужаса, а потом, когда мы хотели рассмотреть его хладнокровнее, оставил в недоумении, удивляться ли ему или — но пусть читатель сам посудит:

Вздохи тяжелые грудь воздымают;

Пот, с кровью смешанный, каплет с главы;

Жаждой и прахом уста засыхают; (превосходно!)

На ноги сил нет подняться с травы.

Издали внемлет он ратному шуму:

Стелют, молотят снопы там из глав.

В стихотворении Катенина мы находим сочетание нескольких родов размеров: новизна на русском языке, о которой осмелимся здесь предложить наше мнение.

Не говоря о силлабическом размере, который когда-то употреблялся в нашей поэзии, но по справедливости оставлен, у нас могут существовать размеры трех родов: 1-е, размер наших народных песен и сказок, коего феорию так хорошо и ясно изложил г. Востоков в своем «Опыте о русском стихосложении»;^[1426] 2-е, размер, заимствованный Ломоносовым у немцев, основанный на ударении слов или на стопах и на том созвучии в конце стихов, который мы привыкли называть рифмою; 3-е, сей же размер, но без рифм, подражание количественному размеру древних.

Каждый из сих трех размеров имеет, можно сказать, особенный слог, слог того рода поэзии, коему он принадлежал первоначально. Смешивать сии три слога почти все равно, что говорить — по примеру наших бывших модников — лепетом, составленным из слов русских и французских, а сверх того, вмешивать выражения греческие и латинские. Употребление же различных размеров одного и того же рода не только позволительно, но, как нам кажется, должно послужить к обогащению языка и словесности.

Г. Катенин, к сожалению, соединил все три рода возможных стихосложений; не от того ли произошла шаткость и пестрота его слога?

Впрочем, публика и поэты должны быть благодарны г-ну Катенину за единственную, хотя еще и несовершенную в своем роде, попытку сблизить наше нерусское стихотворство с богатою поэзиею русских народных песен, сказок и преданий — с поэзиею русских нравов и обычаев.

В третьем номере стихотворения «К моей родине» г-на Плетнева и «Два певца» какого-то К.^[1427] О сем последнем мы не скажем ни слова, оно очень посредственно. Г. Плетнев долгое время был слишком близким подражателем Батюшкова и Жуковского; но в его последних двух стихотворениях (в элегии, о которой здесь говорим, и в другой, отпечатанной в «Соревнователе» 12 книжке 1819 года под названием «Победа») мы с удовольствием приметили усилие, верную поруку за дарование, усилие выйти из толпы подражателей. Кто желает в этом увериться, пусть сравнит прежние стихотворения г. Плетнева с его последними. Мы приведем здесь несколько стихов, по которым читатель нашего «Зрителя» может без сравнения составить себе понятие о степени ироде поэтического таланта г. Плетнева.

Забуду ль в песнях я тебя, родимый край,

О колыбель младенчества златая,

Немой моей мечты прибежище и рай, (прекрасно!)

Страна безвестная, но мне драгая;

Тебя, пустынное село в глухих лесах,

Где, с жизнию обнявшись молодою, (превосходно!)

Я в первый раз смотрел, что светит в небесах,

Что веет так над зыбкою водою?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Могилы вкруг него (вкруг храма), обросшие травой,

Неровными лежащие рядами,

Куда, ребенком, я ходил искать весной

Могилу ту, меж серыми крестами,

(оборот прозаический)

Где мой лежит отец... младенца своего,

Меня, лишь на заре моей лобзавший;

Где, с тайным трепетом, я призывал его

И милой тени ждал, ее не знавши?

Забуду ль вас, о мирные луга,

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

Вас, низки хижины, к потоку с двух холмов

Лицем к лицу неправильно сходящи, (ново)

И зыбкий, ветхий мост, и клади меж брегов,

И темный лес, кругом села шумящий?

Г. Плетнев только должен обратить большее внимание на точность и стихотворность выражений и оборотов, должен приучить себя писать со тщанием, и мы уверены, что он со временем принесет честь русской словесности. Как, например, неприятно между хорошими его стихами читать следующее:

Прикрытые (луга) со всех сторон елями,

И обращенные под нивы берега,

И вас, поля, усеяны камнями;

Или:

Забуду ли тебя, о Теблежский ручей,

Катящийся в брегах своих пологих

И призывающий к себе струей своей

В жары стада вдруг с двух полей отлогих.

В 4 номере превосходные два стихотворения: одно («Послание к Т...») с подписью: Варшава, другое («Ответ Фонвизина») вовсе без подписи.^[1428] Мы можем поручиться читателю, что оба стихотворения одного и того же поэта; мы бы его назвали, но он сам того не сделал. Впрочем, что нужды: назовем Жуковского, назовем Батюшкова, и каждый произнесет имя поэта. Загадки всякого рода ныне очень в моде: мы надеемся, что наша столь же легка, как известная французская:

Je me nomme chapeau; on me met sur la tete:

Divine grosse bete!^[1429]