Асеро закончил речь и взглянул старейшине прямо в глаза. Тот после минутных колебаний сказал громко и внятно:

-- Я не верю, что мой сын оклеветал тебя совершенно без вины. Не может быть, чтобы мой сын поднял руку на невиновного!

-- Против веры логика бессильна, как учат на критике христианства, -- пожал плечами Асеро. -- Но неужели ты будешь решать мою участь только основываясь на том, во что ты можешь поверить, а во что -- нет? Ты сам не боишься запятнать руки невинной кровью?

-- Я не думаю, что ты невиновен. Пусть даже ты не позорил девиц и не убивал моего мальчика... Но ты ведь был правителем, а любого правителя найдётся за что осудить. Неужели ты не признаешь за собой никакой вины?

-- Признаю, -- грустно сказал Асеро. Утренняя бодрость куда-то ушла. Вместо неё теперь была горечь позора. Для старейшины признать сейчас его невиновным -- это потерять ещё одного сына... Скорее всего он предпочтёт быть слепым. Кроме того, он банально боится семейки Большого Камня, а те предпочитают повесить его во многом его руками. Ведь их-то корысть тут понятна... Петля на виселице раскачивалась под ветром весьма зловеще... -- Признаю. Я должен был раньше выслать англичан из страны, я давно понял, что они враги и хищно зарятся на богатства Тавантисуйю. Я думал поставить перед носящими льяуту этот вопрос ребром, но не успел... Но братья мои, разве я мало наказан за эту ошибку? Разве я не лишился всего, чем дорожил? Я дорожил своей честью и добрым именем, и теперь я опозорен клеветой и обесчещен пытками. Но ещё горше мне от того, что я больше жизни любил свою родину, и теперь могу увидеть её гибель. Мне горько от того, что все мои труды пошли прахом. Горько от того, что мерзавцы убивали, пытали и всячески издевались над близкими мне людьми. Если вы считаете, что я недостаточно поплатился за мою вину -- что же, я готов искупить её кровью, но в боях! Я не заслужил позор виселицы!

-- Что доказывают твои уверения? Это лишь пустые слова.

-- Хорошо, Дверной Косяк, скажи мне, часто ли тебе приходилось слышать от сыновей, будто бы я занимаюсь чем-то дурным?

-- Как будто не знаешь, что у твоей охраны был пунктик в уставе -- не разглашать твои семейные дела. И лишь недавно стало можно говорить свободно. Но сам этот пункт красноречивее всех слов.

-- Я не скрывал от народа ничего преступного, -- ответил Асеро. -- Ну почему вы так уверены, что если я что-то не хотел делать поводом для публичных обсуждений, то это непременно пьяные оргии и бессудные расправы?

-- Голубчик, не принимай меня за младенца, -- хитро улыбнулся старейшина, -- ну какие секреты могут быть у мужчины? Ну, все у нас временами погуливают, а значит, и ты должен делать это с размахом, достойным твоего сана.

-- Скажите, а пытать, убивать и насиловать вам тут тоже хочется, раз вы так уверены, что это должен делать я? -- ошарашенно спросил Асеро.

-- Нет, о таком мы до недавнего времени и не подозревали. Но ведь написали же в газете... Как же не верить этому? Впрочем, и простому смертному порой хочется расправиться с врагом, но он не имеет такой власти, а ты имеешь. И если это ложь, тогда скажи, почему моя дочь пропала?

-- Разве вы не знаете, что в день переворота почти всех амаута и дев солнца захватили в плен и часть из них отдали в рабство? Так что могу только посоветовать попробовать поискать её на рабовладельческих рынках.

-- Но рынки-то за границей, как я туда...

-- Да в том-то и дело что нет! Неужели до вас не дошла новость? В Куско людей продают уже в открытую! Женщины и дети, состоявшие в родстве с инками и захваченные качестве добычи при погромах, пошли с молотка! -- вскричал Асеро. -- Или вы не понимаете, насколько всё серьёзно?! Да съездите кто-нибудь в столицу и убедитесь, что ли!

Какой-то человек из толпы сказал:

-- Верно, рабство ввели. Я слышал, что жён и дочерей инков решено таким образом наказать... На остальных это вроде не распространяется!

-- Смешно слышать такие оправдания! Вы что, думаете, этим рабство и ограничится? И что ваших женщин не могут захватить при разбое? Если кому-то можно иметь рабов, то участь стать рабом грозит каждому! А в Куско пытались продавать и совсем уж малышей...

-- Ну, ведь потом всё войдёт в нормальное русло...

-- А что значит -- нормальное русло? Допустим, прямой разбой и грабёж прекратится, конечно, но в мирной жизни вы неизбежно наделаете долгов, -- мрачно сказал Асеро, -- отдавать который вам придётся своими дочерьми в том числе... Было бы смешно, если бы не было так горько. Люди, которые обвиняют меня в растлении девиц, сами законно разрешают совершать над ними насилие. Ведь ясно же, что молодые красивые рабыни нужны не только для того, чтобы прясть и готовить еду. И неужели вам кажется справедливым, что ни в чём не повинных девушек и женщин отдают в рабство? Только за то, что они были жёнами и дочерями инков?

-- Да нет, это, конечно, безобразие, -- сказал старейшина, -- только вот тебя это никак не оправдывает.

-- Дверной Косяк, невиновен я перед тобой лично, я готов поклясться чем угодно, да беда в том, что у меня теперь уже ничего нет! Честь и ту растоптали, а жизнь в ваших руках... Я уже рассказал вам о том единственном, в чём меня можно попрекнуть. Да я нарушил... нарушил пусть не закон, но обычай. Первому Инке положено, чтобы у него было несколько жён, чтобы у него было как можно больше сыновей, из которых можно было бы выбрать потом достойного правителя, но я... мне хотелось просто иметь дом и семью, как у простых людей, мне хотелось жениться по любви, хотелось простого человеческого счастья... Но у меня рождались одни девочки, и я оставил страну без наследника. Я думал, у меня годы ещё впереди, ведь я ещё не стар... Манко Капак одной женой обходился, и ничего! Но можно ли меня вешать за то, что я женился по любви и не хотел изменять жене?

-- Искусно врёшь! -- сказал старейшина. -- Да только я не такая тёмная деревенщина, как ты думаешь! Я и в театре бывал, там и не так притворяться умеют! Ещё слезу пускаешь, подлец!

-- Позвольте, а если он не врёт? -- сказала какая-то старушка. -- А если он правду говорит? Тут слово против слова.

-- Ты молчала бы, Кочерыжка, -- сказал старейшина, -- ведь по его милости сына потеряла. Кондора тебе кто вернёт?

-- Так я вспоминаю, как Кондор у нас на побывке был, так я его всё расспрашивала -- ведь Первого Инку охраняешь, расскажи что-нибудь про то, как он с бабами... стыдиться тут чего, все ведь инки мужчины горячие... А Кондор сперва отнекивался, а потом под страшным секретом сказал, что ни он, ни кто либо другой из охраны никогда не видел, чтобы Первый Инка уединялся с женщинами или даже просто флиртовал. Нет, с женой он, конечно, уединялся на супружеском ложе, но ведь разве жена для правителя -- это женщина? Тем более после стольких лет брака... Ходили даже слухи, что якобы он бессилен... но некоторые из воинов, которые осмеливались заглянуть к нему в спальню, якобы видели, что супружеские обязанности он всё-таки исполняет... Сам Кондор этого, правда, не видел, он был слишком стыдлив, чтобы подглядывать... Так что тут всё со словами Асеро сходится.

-- Кочерыжка! -- крикнул Асеро. -- Я ехал сюда, чтобы найти тебя! Скажи, нет ли каких вестей о Кондоре?

-- Я ничего о нём не слышала с того рокового дня. Но разве он не погиб за тебя, как велела ему его честь?

-- Нет, он хотел погибнуть, но я не мог допустить этого. Я знаю, что он у тебя единственный сын. Я поручил ему вывести из дворца мою жену. Если бы им удалось спастись вместе, то они бы были уже здесь. Увы...

-- Свидетельство Кочерыжки не считается, ибо из вторых рук, -- сказал старейшина.

Но тут неожиданно вышла его мать и сказала.

-- У меня тут есть ещё один свидетель. Топорик, давай.

Топорик, мальчишка лет десяти, выступил вперёд и, немного помявшись, сказал:

-- Я подслушал, как Золотой Лук своим приятелям рассказывал одну историю. Те сначала сожалели, что, никому не удавалось застукать Асеро с посторонней женщиной, и никому не удавалось. А он сказал, что ему тоже не удалось, хотя казалось, что удача плывёт ему в руки. Во время послеполуденного отдыха он увидел, как Асеро под кустом над женщиной наяривает, а штаны его на кусте висят. Ну, они подошли потихоньку, тот таким делом занят, внимание едва ли обратит... Смотрят, и впрямь на кусте штаны висят, но только он не женщину, а собственную жену обрабатывает! Хотя всё равно увидеть государя без штанов -- это событие!